Ins(om)nia

Мирабелль Рэнд родилась в полной, любящей семье. Её мать и отец — Катарина и Эндрю, просто обожали дочурку. И пусть их работа была заседать в Правительстве страны под названием Инсания, свободные минуты своей жизни всегда были отданы маленькой Мирабелль. Часто, особенно по выходным, дом семьи Рэнд наполняла ещё одна фигура: высокий, плечистый мужчина с прямыми, лишь слегка подвивающимися к концам каштановыми волосами, одетый в свободную белую рубашку и тёмно-синие брюки. Это был друг семьи и крестный отец Мирабелль — Гюнтер Франк. Он всегда приносил что-то вкусное и все вместе они пили чай и были маленькой семьёй, которая зародилась ещё в Институте Политологии и Управления, когда жизнь в Инсании была ещё спокойной и свободной. Но свобода Инсании была похоронена в закрытом гробу с Его приходом. То был скрытный, холодный человек, от которого никто не знал чего ожидать. Он ястреб, стревятник, питающийся страхом, опьяненный властью. И это опьянение, граничащее с безумием, заставляло замереть всё живое и неживое. И имя этому человеку Гевард Херршер. Он был премьер-министром, правою рукой прошлого Правителя, того, кто заботился об Инсании, желал ей лучшего, при котором люди знали, что такое свобода. Но потом он резко исчез, и на всех выступлениях стал появляться Херршер. Люди были взволнованы и никто не знал, что случилось с их любимым Правителем и почему вместо него выступает премьер-министр, а Гевард наслаждался этими моментами власти, постепенно сводящей к нулю его здравый рассудок. В очередной раз выступив перед народом и с притворным сожалением заявив о негодовании Правителя и уверив доверчивую толпу, что с его недугом борются доктора, вернулся в здание Правительства Инсании, прошёл в свой кабинет, мрачный с толстыми занавесками и тяжёлым на вид креслом, из него он уже прошёл в комнату Правителя, так как она была совсем рядом. — Ах, Гевард, это ты? — едва слышно произнёс Правитель, лёжа на кровати. Вид у него заставлял делать лучшего. Абсолютно уставший, истощенный, с синяками под глазами, которые на фоне бледной кожи, делали несчастного похожим на труп. — Йенс. Как здоровье? — поинтересовался Херршер, но в его голосе слышалась издевка. — Я думаю ты и сам видишь… Ты же говорил с врачами из соседнего государства? Они привезут лекарство? Гевард, мне нельзя умирать… Я… Я ещё не выполнил план… — Он сильно кашлянул. От кашля Йенса, Херршер вздрогнул и попятился назад: — Агрх! Надеюсь, та штука, которой ты болеешь не заразна. — В этот момент луч солнца, пробивающийся через окно, пощекотал его нос и Гевард чихнул. — Ну вот! Кажется я тоже заразился… Что теперь? Ни Правителя, ни Премьер-министра! Мы… Я погибну! Я… Я… — Херршер резко побледнел и его бросило в озноб, а руки начали трястись. — Гевард. Гевард, ну что ты, не нужно так тревожиться. Насколько мне известно мой недуг не передаётся воздушно-капельным путём, а чихнул ты… Ты чихнул из-за солнца, что пробивается в комнату. А вообще… Сделай что-нибудь со своей ипохондрией. Такая тревожность тебя погубит. А ещё… Ты так и не ответил на вопрос о лекарстве. — Ах да… Лекарство. — Херршер моментально успокоился. — Я сделал заказ, оно в процессе изготовления, так что тебе нужно подождать, но ты справишься. — Спасибо, Гевард, на тебя всегда можно положиться. Ты хороший человек, несмотря на то, что я не совсем одобряю твои взгляды на политику. — Тебе не нравится моё мнение о том, что власть должна базироваться на страхе? — Херршер вопросительно изогнул бровь. — Конечно нет. Гевард, стращать другие государства и тем более свой народ — недопустимо. Нужно смотреть в сторону гуманизма и демократии. — Да, да, а потом стать колонией какой-нибудь сверхдержавы. Очень хорошо, Йенс. — усмехнулся Херршер. Правитель глубоко вздохнул, в очередной раз тяжко прокашлялся и ворчливо произнёс: — Ты как всегда. Видимо мы никогда не придём к компромиссу в это вопросе. — Тогда я приду один, как только ты зачахнешь. — еле слышно произнёс Херршер себе под нос. — Ты сказал что-то, Гевард? — Да. Не зачахни. И поешь наконец, а то выглядишь хуже, чем мертвец. — с этими словами Херршер ушёл прочь. Шли дни. Гевард всё уверял Йенса о скорой доставке лекарства, уверял народ, что их Правитель ожидает лечения и что за его состоянием следит личный доктор. Но ничего из сказанного не было истиной, болезнь прогрессировала. В какой-то момент лекарство действительно доставили, но было уже поздно. Недуг окончательно сгубил управленца пока ещё свободной страны. И в один из дней Херршер вышел на площадь со словами: — Граждане Инсании! Мы все так сильно верили и наш Правитель так яростно боролся за жизнь, мы даже получили лекарство, но недуг оказался быстрее. Как Премьер-министр Инсании и ближайший друг и советник господина Йенса Лихтенберга хочу объявить о его кончине… — толпа ахнула от неожиданных и грустных новостей. — Да… Гибель господина Лихтенберга это большая потеря для Инсании, но он завещал власть мне как другу и советнику, вот доверенность, так что в скором времени я приму присягу. Возвращаясь к столь печальной гибели нашего любимого Йенса хочу сказать, что объявляю трехдневный траур. Понимаю, этого недостаточно, чтобы полностью заглушить боль от потери, но нам нужно двигаться дальше. Нужно жить, нужно работать и учиться, нужно стать сильнее, чем мы есть. И пускай ныне покойный Йенс Лихтенберг гордится нами! Речь Геварда была одобрена гражданами и ровно с этого момента, с этого сказанного слова свобода была поймана за крылья. В этот же день прошли похороны и многие граждане Инсании пришли проститься с Правителем, возложить цветы на его могилу в том числе родители Мирабелль, как преданные работе министры Законотворчества, глубоко уважающие Лихтенберга, тоже были там. И Гевард пришёл, и стоял в первом ряду, но это была чистая формальность и траурное выражение его лица было лишь фальшивой маской. Вскоре все разошлись и Херршер один остался у могилы с пока ещё деревянным крестом. Он встал на земляной вал, высокомерно глядя на могилу. — Вот теперь, ты там где должен быть уже давно, Йенс. Настала новая эра. После Херршер ушёл и, когда трёхдневный траур завершился, начал раздавать распоряжения. По его приказу Инсанийские инженеры создали специальные биочипы, которые вживлялись в кожу. Гевард представил их как новую форму медицинской карты и измеритель показателей здоровья и, если гражданину будет нездоровиться, система оповестит его об этом, передаст данные в Министерство Охраны Здоровья Граждан и запишет на приём к нужному врачу, поэтому новый Правитель обязал чипироваться всех. Идея, встретила одобрение среди народа поэтому проблем с чипированием населения не возникло. И тогда Херршер смог запустить в их головы своё мировоззрение и пропаганду. Он властитель и его правота неоспорима, и любой, кто не согласен с этим — враг, паразит на теле государственной системы. По этой причине, когда система чипов заработала, Херршер удалил у людей воспоминания о Йенсе, велел переиздать исторические книги, а старые спустить в архив, повесив полный запрет на их использование. А любое инакомыслие пресекалось ещё на уровне нейронных импульсов, безумная пропаганда вытесняла его. Люди думали головой Инсании и говорили её устами. Подобное законотворчество тревожило родителей Мирабелль. Несмотря на чипы, Катарина и Эндрю очень активно сопротивлялись пропаганде и давали по началу слабые намёки на то, что те или иные законопроекты должны быть пересмотрены или вовсе отменены. Но новый Правитель не придавал большое значение их словам. Тогда в очередной раз, когда Рэнды решили высказаться против законопроектов Херршера, он резко встал и скрестил руки на груди. — Мистер и Миссис Рэнд, чем на этот раз я вам не угодил? — Господин Херршер! Мы нарушаем личную неприкосновенность граждан! — воскликнул Эндрю, ударив кулаком по столу. — Это неправильно! Мы лишаем людей свободы! — воскликнула Катарина Гевард натянуто улыбнулся и сквозь зубы произнёс: — И где вы это увидели? Чипы нужны только для Министерства Охраны Здоровья Граждан. Иначе говоря для МОЗГа. Ничего более. Катарина и Эндрю переглянулись. Он лжёт, нагло лжёт и улыбается своей хищной улыбкой прямо в лицо. Эта ситуация волновала их. Что будет со страной? А что будет в Мирабелль? Как их маленькая девочка будет жить, неужели как птичка в клетке? Нет! Нет, никогда! Если нужно побороться, то нужно сделать это сейчас. — Лжец! Стервятник! Как ты можешь так поступать со своей же страной? Люди вольны думать о тебе так как они хотят. Нельзя контролировать их мысли! — Дорогой мой мистер Рэнд, — Гевард сел в кресло, закидывая ногу на ногу. — Чтобы страна была сильной, нужно избавиться от инакомыслия. — другие министры одобрительно закивали. — Страх и дисциплина: вот что сделает Инсанию сильнейшей. — Но господин Херршер, важно чтобы страна была свободной, не только сильной. Сильной её сделают свободные и счастливые люди! — добавила к словам мужа Катарина. — И знаете, Херршер? Закладываются подозрения, что господин Лихтенберг умер не только от болезни. Вы наверняка поспособствовали этому, поздно заказали лекарство, лгали ему и ждали пока он умрет, как подлый скользкий гад. — Эндрю озлобленно смотрел на Херршера, на его угловатую физиономию. Министры законотворчества, услышав столь громкое заявление от своего коллеги, зашептались: «Как можно?», «Он обвиняет господина Херршера?», «Не может быть!», «Позор!». Их голоса слились в единый гул недовольных, подконтрольных марионеток. Это были не они, не его коллеги, не коллеги его жены. Это были безвольные болванки. И это зрелище его пугало. Но Эндрю не отвёл взгляда а потом почувствовал на своей руке тёплое прикосновение. Это была Катарина. Она встала с ним рядом, взяв за руку, и тоже устремила взгляд на Правителя. — Вот значит как? Бунтуете, Рэнды? — Гевард почти прошипел их фамилию. — А вы знаете, как называют людей, вроде вас? К тому же, не имея доказательств, что я убил бедного Йенса Лихтенберга, вы практически беспочвенно обвиняете лидера государства. В целом обвинения в таком тяжком преступлении, как убийство, это сильное заявление. Это пахнет дискредитацией власти и предательством Родины, дорогие мои законотворцы. — Но господин Херршер! — вдруг воскликнула Катарина. — Мы с мужем никого не предавали и не ставили под сомнение Вашу власть! Мы просто предлагали Вам более гуманные альтернативы. Неужели теперь законом и это запрещено? Эти слова заставили Геварда лишь усмехнуться. Он закинул ногу на ногу и посмотрел них исподлобья. Херршер считал их такими жалкими и глупыми, такими уязвимыми перед ним. И пока Правитель слушал возмущения Рэндов, он шепнул Министру Исполнения Наказаний: «Снимите мораторий на смертную казнь». Министр в ответ молча кивнул и удалился. — Гуманизм, господа Рэнды, это пережитки прошлого. Нам нужно поднимать авторитет. И без страха этого не сделать. — Вы манипулируете населением! — воскликнул Эндрю. — Это не их мысли, не их мировоззрение! Это Ваш больной рассудок, Ваши идеи и Ваша политика! — Вот именно, господин Херршер! — поддержала мужа Катарина. Она стояла рядом, чтобы в этот страшный момент когда на него были направлены сотни глаз без единого проблеска в них человечности, чувствовать себя не так одиноко, чтобы знать, что не только один мистер Рэнд готов бороться за старый мир. — Как можно так жить? Как вы живёте? Катарина готова была ещё многое высказать, но громкий стук кулака об стол заставил её замолчать и взять мужа под руку. — Довольно! — рявкул Гевард настолько сильно, что его зрачки сузились до размеров горсти маковых семечек. — Пошли вон Рэнды! Вон из Министерства! Паразиты! Молча Катарина и Эндрю покинули помещение. Лучше так, чем подчиняться Херршеру. Да, для него они паразиты, ведь их сопротивление нарушает гармонию его тирании. Когда Рэнды вышли на крыльцо огромного здания их окружили инсанийские солдаты, люди, в которых не осталось ничего человеческого, чьи лица скрыты за жуткими масками с изображением глаза и чья форма чёрная, как пепел, не оставляет ни единого свободной щëлки на теле. — Катарина и Эндрю Рэнд, проследуйте за нами на городскую площадь. — монотонно, словно какая-то машина, произнёс солдат. Супруги переглянулись. Эта просьба не значила ничего хорошего. Что придумал этот кровопийца Херршер? На что готов пойти вожак стаи голодных до людского страха гиен? А главное, как же Мирабелль? Если сейчас им грозит что-то страшное, как дальше будет жить их дочь? Множество вопросов без ответа перемешались в их головах, сначала обернувшись навязчивым шёпотом, а потом переросли в бесконечный гул, на фоне которого окружающие звуки стали едва слышны. Их привели на центральную площадь. Когда-то она была усеяна зеленью и цветами, а по центру стоял большой фонтан с кристально чистой водой, в которой даже плавали небольшие рыбки с серебристыми чешуйками, сверкающими всеми цветами радуги под лучами солнца. В этот фонтан часто бросали монетки и загадывали желания. Теперь на его месте виселица. Орудие убийства, которое не способно исполнить желание, разве что мечту самоубийцы. Однако оно наглядно могло показать судьбу тех, кто хочет побороться за право быть свободными. Неплохо, страна, неплохо: пережать глотку каждому, кто говорит иначе тугой удавкой, чтобы он или она замолчали навсегда. И Катарине с Эндрю стало ясно: для них это конец. Сейчас на площади погибнут остатки разума, что когда-то были у правительства Инсании. Вокруг виселицы уже собралось много людей. Государство внушило им, что инакомыслие — зло, и теперь на Рэндов смотрели как на предателей, как на самых злостных преступников, что были хуже насильников и убийц. Над площадью летали аппараты марки «Хамминг», это обычные телевизионные камеры для репортажа с пропеллером и пультом управления. Они снимали всё происходящее для трансляции по всем каналам на местном телевидении, чтобы каждый видел, что ждёт идущих против системы. Посмотрев на бэзэмоциональную толпу, а затем на виселицу, местами покрывшуюся мхом, Эндрю с женой, не роняя ни единого слова поднялись на неё. Вскоре пришёл и сам «виновник торжества». Херршер встал перед народом, пока его солдаты надевали петли Рэндам на шеи, и начал: — Уважаемые граждане Инсании! Сегодня мы собрались на этой площади, чтобы наказать изменников Родины! — толпа недовольно зашепталась. — Эндрю Рэнд и Катарина Рэнд поставили под сомнение действия нашего правительства, а также выдвинули против меня ложные обвинения в гибели прошлого Правителя — покойного ныне Йенса Лихтенберга. — толпа недовольно заверещвла, осуждая их. — И согласно нашим законам, дискредитация Правящего аппарата Инсании — тяжкое преступление. Наказание: казнь через публичное повешение и клеймение. Привести приговор в исполнение! В это время шестилетняя Мирабэлль сидела дома и читала какую-то старую детскую книжку из маминой библиотеки. А приглядывал Гюнтер Франк, верный и близкий друг семьи Рэнд. Вскоре маленькой девочке наскучило чтение и она закрыла книжку, взглянув на Франка, что возился на кухне с обедом. — Гюнтер, я пойду поиграю в комнате, ладно? — Конечно, Мирабелль, — с улыбкой ответил мужчина. — Иди поиграй, я позову как только еда будет готова. — А что ты варишь? — полюбопытствовала маленькая Рэнд, вставая на носочки возле плиты, чтобы разглядеть содержимое сковородки. — Паста с песто, помидорами и сыром. — Улыбнулся Гюнтер, а потом резко убрал от сковороды руку Мирабелль и погрозил ей пальцем. — Не трогай, обожжешься. — Ой, прости, больше не буду. Ладно, я пойду играть. После этого девочка убежала в комнату, а Гюнтер, продолжая головку со скуки включил телевизор. На экране была площадь, виселица, а на ней его старые друзья — Катарина и Эндрю. Именно в тот момент, когда Франк включил телевизор, приговор Херршера вступил в исполнение. Гюнтер увидел Эндрю. Он стоял головой в петле, верхняя одежда была сорвана, как и с его жены. Вдруг Херршеру протянули футляр в котором лежал фамильный нож, серебряный с головой стервятника на ручке. Гевард взял его и подошёл к Рэнду. — Запомните, дорогие инсанийцы! — обратился он к толпе. — Любое сопротивление, любое сомнение это предательство. Предатели страны не доверяют власти, они, как паразиты убивают нашу дорогую Инсанию изнутри. — народ начал недовольно перешептываться, внимая каждому слову своего Правителя. — Заслуживают ли они пощады? — Херршер начал мучительно медленно вырезать на груди мистера Рэнда глаз — свой знак, своё клеймо и некоторый свой «автограф», показатель того, что этот человек был задушен и сломан системой. А толпа всё бушевала, злилась. Она желала Катарине и Эндрю гибели, давно утратив понимание, что стоящие на виселице такие же люди как и они сами. Но ни тот, ни другой Рэнд не дрогнули. Кровь капала из его ран, а её сердце разрывалось от боли глядя, на то, как жадный до власти стервятник издевается над супругом, вспоминая о том, что дома их ждёт дочь. Всё это так странно и так страшно. — Надеюсь, у вас есть, что сказать, уважаемый мистер Рэнд? Я сегодня в хорошем расположении духа. — Криво усмехнулся Херршер. Эндрю тяжело вздохнул и посмотрел на озлобленную толпу: — Дорогие инсанийцы, во первых я хочу сказать что покидаю пост министра законотворчества Инсании, ведь… — он сделал паузу. — Я всё равно уж точно туда не вернусь. А во вторых. Люди! — воскликнул Эндрю. — Опомнитесь! Откройте свои глаза! Тот кому вы верите и за кем идёте нагло врет вам в лицо! Он не доверенное лицо! Он плут! Херршер плут, обманщик и тиран! Послушайте! Он бы еще много чего сказал, но один из солдатов, сопровождающий Эндрю и Катарину на виселицу выбил табуретку из-под его ног. Толпа молчала, Херршер довольно улыбался, а мистер Рэнд, даже с головокружением и медленно подступающей асфиксией, боролся, хватаясь за петлю. Катарина опустила голову и зажмурила глаза, она не хотела видеть это, совсем не хотела. Прошло несколько минут и уже не живое тело болталось в петле, будто мешок с потрохами. Он умер. Эндрю Рэнд умер от недостатка воздуха. Его задушила тоталитарная власть. Херршер безразлично взглянул на покойника, а потом перевёл взгляд на Катарину. Гевард грубо схватил её за подбородок, заставляя взглянуть на себя. — Посмотри, что стало с твоим поганцем-муженьком. — произнес Херршер, вырезая глаз на её груди. — Он не знает когда надо замолчать. Никто из вас не знает. Но я надеюсь, что ты будешь умнее и потратишь свой шанс на что-то более стоящее, чем бедолага Эндрю. Катарина окинула толпу холодным взглядом, полным осуждения и жалости. Это единственное что можно сделать: осудить их за слабость и пожалеть за бесспомощность перед удавкой власть имущих. Она стояла обнажённая на виселице, одна против всех, рядом начинающее замерзать тело мужа, но Катарина не дрожала. Женщина держала себя прямо и статно. Нельзя дать понять, что ты боишься, это значит ты слаб, ты сдаешься. Но разве можно сдаться? — Сограждане! — Её голос звучал громко и уверенно. — Цените себя, цените память о своей истории и семье. И не забывайте об этом даже в тяжёлые времена. А напоследок скажу, что мне вас жаль. Вы — бедные люди. Именно после этого Катарина Рэнд перестала дышать. Она пала смертью храбрых и эта стойкость отразилась на её уже неживом лице. Херршер же лишь едва улыбнулся и, разогнал толпу, вернулся в свою резиденцию. Гюнтер смотрел на это. Его руки дрожали так сильно, что он выронил кухонную лопатку, которая с громким стуком упала на пол. Но Франк не слышал, для него все звуки словно приглушились, он слышал лишь своё тревожное сердцебиение, ощущал, будто бы его протыкают ножом изнутри десятки раз, а в животе словно какая-то дрянь, которую хочется поскорее выплюнуть. Тело Гюнтера отяжелело, ноги словно стали ватными. Едва отключив плиту с готовым ужином, мужчина буквально упал на стул. Никогда он не чувствовал такой слабости как сейчас. От его души словно оторвали что-то. Друзья, которых он знал со школы, с кем учился, чей конфетно-букетный период, свадьбу и рождение дочери он застал, мертвы. Гюнтер положил руки на стол и положил на них голову, спрятав лицо и тихо заплакал. Не нужно было, чтобы Мирабелль увидела его таким сейчас, совсем не нужно. А ещё нужно как-то решить вопрос с маленькой Рэнд, ведь… Она теперь сирота. Немного выпустив наружу свои эмоции, Франк поднялся со стула и стал искать документы, помимо своего паспорта. Где-то лежала доверенность, что в случае чего Гюнтер может распоряжаться имуществом их семьи, а также просьба об опекунства над Мирабелль, на случай, если попытки борьбы за свободу повлекут за собой последствия, также Франк взял документы Мирабелль. После он надел пальто и поднялся в комнату девочки. Постучав дверь и услышав тонкое детское «да», Гюнтер заглянул в комнату. Мирабелль сидела и играла с фигурками рыцаря и фиолетового дракона, но заметив Франка в пальто, сразу отвлеклась. — Ты куда-то идёшь, Гюнтер? А куда? Можно мне с тобой? — Да, милая, мне нужно кое-что сделать. Это взрослые бумажки, тебе нечего там делать. Знаешь, это очень долго и скучно. — Франк махнул рукой, ожидая, что больше вопросов не будет. — Скучно и долго? Фу-у. Тогда я лучше останусь дома и ещё поиграю! — Вот умница. Ужин на плите, не скучай, Мирабелль. После этого он ушёл.