Ад — это другие, (Но ты — моё личное спасение)

Ацуму     Город проносился мимо в размытом неоновом свете и тенях, а от гула мотоцикла у него по рукам бежала вибрация. Ацуму наклонился, чтобы вписаться в поворот, ветер трепал его волосы, а рев двигателя заполнял его голову, заглушая всё остальное. По крайней мере, так должно было быть. Но как бы быстро он ни ехал, как бы глубоко его ни поглотила ночь, одна мысль упрямо не давала ему покоя: Сакуса Киёми. Ацуму сильнее нажал на педаль газа, словно скорость могла ослабить узел в его груди. Но этого не произошло. Он и раньше знал, что не нравился людям. Он не был слепым. У него не затыкался рот, он быстро выходил из себя, а его присутствие было слишком громким. Всегда находились люди, которые считали его невыносимым, закатывали глаза при виде его ухмылки или вздрагивали от его шуток. Но никто — никто — не ненавидел его так, как Сакуса. Это было по-другому. Холодно. Хирургически. Как будто Ацуму не стоил даже того воздуха, которым дышал. И Ацуму, хоть убей, не мог этого понять. Он тысячу раз прокручивал в голове их встречу в тренировочном лагере, когда изо всех сил старался быть дружелюбным. Он не хотел заводить врагов, тем более когда за ним так пристально следили, когда на кону было его место в национальной сборной. Он думал, что Сакуса тихий, немного странный, конечно, но не невозможный. Поэтому он попытался. — Оми-кун! — сказал он, широко улыбнувшись и подняв руку. Прозвище — потому что именно так поступал Ацуму, именно так он пробивался сквозь стены и заставлял людей идти ему навстречу. Но Сакуса посмотрел на него так, словно само это слово было грязным, словно Ацуму выпалил что-то вульгарное, а не просто назвал имя. И с тех пор ничего не помогало. Каждый раз, когда Ацуму пытался наладить контакт — шутками, светской беседой или даже молчаливыми жестами, символизирующими командную работу, — Сакуса отвечал ему ледяным взглядом. Взгляд острый, как стекло. Голос ещё холоднее. Ацуму выругался себе под нос и съехал на обочину. Он заглушил двигатель, и тишина навалилась на него слишком быстро и слишком тяжело. Над головой слабо жужжал уличный фонарь, отбрасывая на асфальт его длинную и кривую тень. Он стянул шлем и провёл рукой по влажным от пота волосам. В груди было тесно, в горле пересохло. Он ненавидел такие мысли — ненавидел кружить вокруг одного и того же вопроса, пока тот не начинал его мучить. Почему? Почему Сакуса его ненавидел? Ацуму наклонился вперёд и упёрся руками в руль. Холодный металл придавал ему уверенности. Он вспомнил, что было до тренировочного лагеря. Межшкольные соревнования. Тогда он впервые увидел его — Сакусу, высокого и ловкого, двигающегося с раздражающей точностью. Каждая подача была как удар ножом. Ацуму был очарован уже тогда. Ацуму уставился на ключи, торчащие из замка зажигания. Ему хотелось посмеяться над собой. И вот он стоит под каким-то паршивым уличным фонарём в центре Токио и изводит себя из-за парня, который даже не смотрит ему в глаза. И всё же он не мог остановиться. Потому что под слоем льда, под молчанием и хмурыми взглядами в Сакусе было что-то такое, что притягивало его. Ацуму не мог назвать это чувство, но он ощущал его каждый раз, когда их взгляды встречались на площадке, каждый раз, когда рука Сакусы с силой ударяла по мячу. Сакуса словно был одновременно огнём и стеклом. Неприкосновенный. Несгибаемый. И Ацуму всё равно хотел добраться до него. Он рассмеялся, тихо и без тени юмора. Должно быть, он сошёл с ума. Впереди простирались пустые дороги. В Токио было тихо в те часы, когда даже клубы закрывались, а поезда замедляли ход. Он мог бы ехать до рассвета, сжигая бензин, отгоняя мысли, которые цеплялись за него, как паутина. Но утро всегда наступало. А вместе с ним и общежитие. Тишина. Сакуса упорно не поворачивался к нему спиной. А вскоре — отборочные испытания. Ацуму выпрямился и снова надел шлем. Он завел мотоцикл, двигатель кашлянул и ожил, и Ацуму выехал на дорогу. Ветер снова ударил ему в лицо, и от боли в груди у него зашумело в ушах. Но это его не спасло. Этого так и не произошло. Потому что, как бы быстро он ни шёл, как бы далеко ни заходил, он всегда возвращался к одному и тому же вопросу. Почему Сакуса его ненавидел? И что ещё хуже — почему Ацуму так переживал? Чем дальше ехал Ацуму, тем меньше становился город. Неоновые вывески сменились тусклым светом магазинов у дома, а затем и они исчезли, уступив место закрытым ставнями окнам и узким улочкам, погруженным в тишину. Двигатель звучал здесь слишком громко, как будто ему здесь не место, но Ацуму не мог остановиться. Он вжимался в руль на каждом повороте, мчась по пустым дорогам, словно они могли дать ему ответы, которых он не мог найти больше нигде. Почему? Вопрос прозвучал громче, чем сам мотоцикл. Почему Сакуса так его ненавидела? Он уже много раз прокручивал эту сцену в голове, но теперь, когда вокруг не было ничего, кроме тёмных зданий и ровного гула под ним, воспоминания стали ярче и отчётливее. Он вспомнил, как Осаму толкнул его локтем во время матча с Итачиямой. — Посмотри на этого парня, — пробормотал Осаму, кивнув в сторону Сакусы, который поправлял перчатки. — Готов поспорить, он дезинфицирует свою бутылку с водой, прежде чем выпить из неё. Готов поспорить, он спит в этих перчатках. Суна лениво ухмыльнулась и вставила: — Спорим, он продезинфицирует тебя, если ты подойдёшь слишком близко. Они беззаботно рассмеялись, но Ацуму оттолкнул их обоих. — Эй. Заткнитесь. Это не смешно. Они удивлённо уставились на него, но Ацуму и бровью не повёл. Он знал, когда шутка задевает за живое. И он видел это как наяву: напряжённые плечи Сакусы, то, как он следил за каждой рукой, касавшейся мяча, как он вытирал лицо после каждого розыгрыша. Над этим не смеются. Это было вопросом выживания. В каком-то смысле Ацуму его понимал. Не саму гермафобию — нет, он не мог представить, каково это — постоянно находиться в таком напряжении, — а тяжесть от того, что ты не такой. От того, что людям всегда есть что сказать, что у них на языке вертится какой-нибудь колкий комментарий. Поэтому он тут же остановил Осаму и Суну. Он больше никогда не позволит им дразнить Сакусу, по крайней мере в пределах слышимости. Так почему же — почему, чёрт возьми, — Сакуса до сих пор смотрит на него как на грязь под ногами? Воспоминания о той первой встрече снова обожгли его. Его глупая, необдуманная шутка на корте: «Спорим, он спит в перчатках». При мысли об этом Ацуму поморщился, его затошнило. Он не хотел показаться жестоким. Он даже не задумывался об этом, просто хотел рассмешить. Он дразнил всех, особенно Кагеяму и Ушиджиму, при любой возможности. Таким он был. Но, возможно, дело было в этом. Может быть, Сакуса не давала второго шанса. Может быть, одного неосторожного смешка было достаточно, чтобы провести черту, которую невозможно стереть. Ацуму замедлил ход, когда добрался до окраины района. Улицы сужались, превращаясь в переулки, а уличные фонари становились всё более редкими. Он заглушил двигатель и подкатил мотоцикл к одному из них. На него обрушилась тишина, более густая, чем сама ночь. Он стянул шлем и положил его на руль, наклонившись вперёд и уперевшись локтями в руль. Его дыхание было тяжёлым, и в прохладном воздухе над ним клубился пар. Если это была не шутка, то что тогда? Может, дело было в том, что он всегда был таким шумным? В том, как он подкалывал людей, тыкал в них пальцем, пока они не срывались? Кагеяма постоянно огрызался в ответ, и их споры разносились по всему залу. Ушиджима никогда не повышал голос, просто смотрел на него сверху вниз с невозмутимым выражением лица, но Ацуму всё равно пытался. Может быть, Сакуса ненавидел его и за это — за то, что он никогда не затыкался, за то, что он пытался вызвать реакцию у людей, которые явно не хотели её проявлять. Может быть, Сакуса видел в нём то, чего Ацуму боялся в других людях: просто надоедливого, ухмыляющегося паразита. Он стиснул зубы и провёл рукой по волосам. Но в этом не было смысла. Если бы дело было только в его болтливости, шуме, который он поднимал, и его постоянной болтовне, Сакуса ненавидел бы половину этого чёртова лагеря. Бокуто был громче. Хината был смелее. Даже Куроо болтал больше, чем Ацуму, когда был в настроении. Так почему его? Почему Ацуму? Горечь комом встала у него в горле. Он всё ещё видел глаза Сакусы, этот точный, пронзительный взгляд. Как будто Ацуму был грязью под его ботинком. Как будто ничто из того, что делал Ацуму, — ни улыбки, ни извинения, ни попытки подружиться — не могло изменить это суждение ни на йоту. И это было больно. Боже, это было больнее, чем Ацуму хотел бы признать. Он не был уверен, когда именно это началось — может быть, на межшкольных соревнованиях, может быть, в лагере, — но Сакуса тоже начал действовать ему на нервы. Точность. Огонь в каждом движении. Его подачи звучали как гром, безжалостные и неотвратимые. Ацуму восхищался им, хотя и пытался отшутиться, скрыть это за прозвищами и шутками. Восхищение, которое переросло в тоску, пока они находились в одном помещении. И всё же Сакуса не мог смотреть на него без отвращения. Ацуму прижал ладонь к груди, пытаясь унять боль. Тихие улицы не ответили. Он не в первый раз задавался вопросом, не было ли в нём чего-то такого, что Сакуса видел, а Ацуму нет. Какой-то изъян, заметный только Сакусе с его острым взглядом. От этой мысли ему захотелось горько и зло рассмеяться. Он хотел сказать, что это не имеет значения, что ему плевать, что о нём думает Сакуса. Что у него достаточно людей, которые его любят, восхищаются его игрой, хотят видеть его рядом. Но правда была слишком близка. Обратная дорога заняла больше времени, чем ожидалось. Ацуму мчался по тихим улочкам Токио, и с каждым поворотом его всё больше одолевали мысли, от которых он не мог убежать. В мёртвые часы город затихал, витрины магазинов были темны, переулки зияли пустотой, а последние неоновые вывески мерцали без энтузиазма, словно тоже устали. Он ехал быстро, потом медленно, потом снова быстро, отчаянно пытаясь почувствовать что-то помимо тяжести Сакуса Киёми в груди. Он всегда знал, что не нравится людям. Эту истину он усвоил ещё в юности, и она прилипла к нему, как пот после долгих тренировок. Его улыбка была слишком широкой, голос — слишком громким, а эго — слишком раздутым, в какую бы комнату он ни вошёл. Кто-то смеялся вместе с ним, кто-то закатывал глаза, а кто-то сразу отмахивался. Он мог с этим жить. Он всегда с этим жил. Но он не хотел, чтобы Сакуса стал одним из них. Это задело его сильнее, чем он хотел признать, сильнее, чем любые насмешки с трибун, сильнее, чем любой враждебный взгляд соперника на другой стороне площадки. Потому что Сакуса был не просто кем-то. Сакуса был тем, кто, как думал Ацуму, мог его понять. Такой же неудачник, как он. Причуды Сакусы, его замкнутость, то, как он хватался за контроль обеими руками, — всё это не так уж сильно отличалось от дерзости Ацуму, его бесконечного шума, его потребности продолжать давить на людей, пока они его не заметят. Возможно, стратегии были разными, но корень был один. Та же жажда быть своим в мире, который всегда стремился сгладить острые углы. По крайней мере, так считал Ацуму. Но то, как Сакуса смотрел на него — словно на что-то гнилое, больное, — каждый раз разрушало эту иллюзию. Воспоминания преследовали его всю дорогу. Его собственный беспечный смех в Интер Хай. То, как после этого Сакуса пронзил его взглядом. А позже, в лагере, когда Ацуму пытался — действительно пытался — стать его другом, он столкнулся с таким презрением, что воздух между ними словно разрезали. Может быть, дело было не только в шутке. Может быть, дело было даже не в микробах, не в громкости и не в бесконечных прозвищах. Может быть, Сакуса просто увидел в Ацуму то, что Ацуму отказывался видеть в себе. Эта мысль глубоко ранила его, причинив острую боль. Действительно ли он был тем паразитом, каким его, похоже, считал Сакуса? Вечно назойливый, вечно сующийся, вечно мешающий людям жить своим шумом? Он дразнил Кагеяму, пока тот не взорвался, подкалывал Ушиджиму, хотя тот никогда не поддавался на провокацию. Для Ацуму это всегда было честной игрой. Немного трения, чтобы разжечь огонь посильнее. Именно так он умел налаживать контакт — с помощью спарринга, поддразнивания, провоцирования реакции в тишине. Но что, если это была вовсе не честная игра? Что, если молчание Сакусы было не игрой, а стеной, призванной отгородиться от людей, а Ацуму был тем идиотом, который колотил по ней кулаками, называя это дружбой, в то время как Сакуса видел в этом лишь вторжение? Он стиснул зубы и сильнее вцепился в руль, как будто это могло вытеснить из его головы эту мысль. Он не был плохим человеком. Он знал, что это не так. Вспыльчивый, самодовольный, безрассудный — да. Но не жестокий. Никогда не был жестоким. И все же… К тому времени, как общежитие снова появилось в поле зрения, небо на горизонте уже начало бледнеть, становясь бесцветно-голубым, как перед рассветом. Тело Ацуму отяжелело, как будто каждая мысль давила на него. Он тихо припарковал мотоцикл, заглушил двигатель, и его окутала абсолютная тишина. В комнате общежития было темно, если не считать тусклого света настольной лампы, которая всё ещё горела там, где сидел Сакуса. На столе аккуратной стопкой лежали бумаги. Сакуса не сразу повернулся, но его голос всё же прозвучал в комнате. — Ты поздно. Ацуму застыл в дверном проёме, сжимая в руке шлем. На мгновение он почти ответил — что-то лёгкое, что-то уклончивое. Но слова застряли у него в горле. Он не мог их выдавить, не мог заставить себя улыбнуться, не мог притвориться тем Ацуму Мией, которого Сакуса, казалось, ненавидел меньше всего: дураком, клоуном, тем, кто никогда не затыкается. Поэтому он ничего не сказал. Он бросил сумку на стул, достал полотенце и пересёк комнату, не глядя на Сакусу. Дверь в ванную за ним закрылась с щелчком. Вода, обжигающе горячая и неумолимая, стекала по его голове, превращаясь в пар. Он упёрся обеими руками в плитку, и шум воды заглушал его дыхание. Он говорил себе, что просто устал, что в этой спирали нет ничего нового, что он придёт в себя, как только начнутся отборочные. Как только он вернётся на корт, где всё имеет смысл, где его подачи говорят громче, чем его слова. Волейбол всегда был его спасением. Может быть, так будет и в этот раз. Но даже когда вода хлынула вниз, в голове у Ацуму всплыл один и тот же образ: тёмные глаза Сакусы, проницательные и холодные, полные ненависти, которую Ацуму не мог стереть с себя. Когда он вышел, обернув шею полотенцем, Сакуса всё ещё сидел за столом и что-то писал в своих заметках. Он не поднял головы, когда Ацуму подошёл к его кровати. Не сказал ни слова. Может быть, так было даже лучше. Ацуму забрался под одеяло, прижав влажные волосы к подушке, и повернулся спиной к комнате. В груди у него разливалась тяжесть, которую он не хотел называть. Он закрыл глаза, желая поскорее уснуть и чтобы утро наступило быстрее. Может быть, завтра на корте он успокоится. Может быть, тренировки заглушат шум в его голове. Может быть, ритм игры напомнит ему, кто он такой: не неудачник, не чужак, не нахлебник, а просто связующий, один из лучших, гоняющийся за мячом так, будто это единственное, что имеет значение. Но пока он лежал в темноте и слушал, как ручка Сакусы царапает бумагу, Ацуму не мог избавиться от страха, что на этот раз его не спасёт даже игра. Потому что ненависть Сакусы уже укоренилась слишком глубоко, а сердце Ацуму — глупое и безрассудное, каким оно и было, — всё равно продолжало биться вопреки всему. И где-то между болью и усталостью Ацуму задумался, не заслужил ли он этого. Он зарылся глубже в подушку, крепко зажмурился и стал молиться, чтобы утром оказалось, что он ошибается. Это действительно имело значение. Это имело значение каждый чёртов день, что они проводили в одной комнате, каждый раз, когда молчание Сакусы давило на стены, каждый раз, когда улыбка сползала с лица Ацуму, потому что оно того не стоило. Он хотел знать почему. Он хотел знать, какое непростительное преступление совершил, чтобы хотя бы перестать наносить удары вслепую. Ночной воздух обжигал его влажную кожу. Ацуму долго сидел, глядя на пустынную дорогу, прежде чем наконец снова надеть шлем. Мотоцикл снова заурчал, нарушая тишину. Он не знал, найдёт ли когда-нибудь ответ.