2 weeks

Ссора была глупой, но ядовитой. Не кричали, нет. Минхо ушёл в ледяное молчание, а Джисон, уязвлённый до глубины души, ответил ему той же монетой. Две недели. Четырнадцать дней тягостного игнорирования, украдкой брошенных взглядов и ночей, проведённых в тоске по тому самому запаху, по тому самому грубоватому голосу. Джисон скучал. Пиздец как скучал. Ему гордость не позволяла сделать первый шаг, а тело изнывало от желания. Комната Минхо, его святилище, манила, как запретный плод. В ту ночь Джисон не выдержал. Зная, что Ли на ночной тренировке, он, как вор, прокрался в гостевую комнату. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Он включил свет и замер. Всё здесь дышало им. Сандал и кожа его парфюма, чистота, строгий порядок. Это было больно и сладко одновременно. Он прикоснулся к простыне, затем прилег, уткнувшись лицом в подушку. Запах Минхо ударил в голову, опьяняя. Руки сами потянулись к застёжке джинсов. Это было не вандализмом. Это была мольба. Отчаянная попытка почувствовать его рядом, хоть в фантазиях. Он представил его руки, его вес над собой. Пальцы скользнули внутрь и он застонал приглушённо в ткань. Он был возбужден так, что дрожал, смазка проступала сквозь тонкую ткань его трусов. Он был так близко, так потерян в своих мыслях, что не услышал шагов в коридоре. Не услышал, как ключ повернулся в замке. Дверь открылась. Минхо замер на пороге. Его взгляд, уставший после тренировки, упал на фигуру на его кровати, и сначала в нём вспыхнуло раздражение. Нарушение его границ. Снова. Но потом он увидел детали. Как дрожат плечи Джисона. Как его пальцы судорожно вцепились в простыню. И не ярость, а что-то сложное, тёмное и щемящее зашевелилось в его груди. Он тоже скучал. Но его обида была крепкой броней. Он вошёл, позволив двери захлопнуться громче, чем нужно. Джисон вздрогнул и резко перевернулся, глаза, полные ужаса и стыда, встретились с его холодным взглядом. — Что ты здесь делаешь? — голос Минхо был ровным и безразличным, но в нём дрожала стальная нить напряжения. — Я... — Джисон попытался подняться, попытался прикрыться, но его тело отказалось ему подчиняться. Минхо подошел вплотную. Его взгляд скользнул по расстёгнутой застёжке джинсов, по влажному пятну на ткани трусов. Он понял всё. И его обида, его злость нашли себе выход. Не в крике, а в молчаливом, подавляющем доминировании. Он медленно опустился на колени перед кроватью. Его глаза не отрывались от Джисона. — Тебе чего-то не хватало? — спросил он тихо, ядовито. — Моей крови? Моего внимания? Или просто чьего-то члена, неважно чьего? — Нет... — выдохнул Джисон, сжимаясь. — Нет? — Минхо резко двинулся вперед, прижал его к матрасу. — А по-моему, ты именно этого и хотел. Раз приполз сюда и размазываешь свою тоску по моей постели. Одной рукой он грубо стащил с него джинсы и трусы, обнажая его. Другой — расстегнул свои штаны. В его движениях не было нежности, только целеустремленная, жестокая решимость. Вместо того чтобы продолжить, Минхо резко перевернул Джисона на живот. Тот неуклюже упал на кровать, его обнажённые ягодицы и бледные бёдра оказались полностью беззащитными перед взглядом Минхо. Воздух ударил по горячей коже, заставляя его сжаться. — Сначала нужно проучить тебя за наглость, — его голос прозвучал сверху, холодно и методично. — За то, что посмел влезть сюда без спроса. За то, что использовал мою кровать для своих грязных фантазий. Рука Минхо, тяжёлая и широкая, легла на его правую ягодицу, она просто лежала, обещая скорую боль. Джисон замер, затаив дыхание. Первый удар обрушился без предупреждения. Громкий, сочный шлепок разорвал тишину комнаты. Боль была острой, жгучей, заставляя Джисона ахнуть и инстинктивно попытаться отползти. — Ни с места, — пригвоздил его Минхо, положив ладонь на его поясницу и с легкостью прижав обратно. — Держись. И считай. Второй удар пришёлся на ту же самую точку, усиливая жар. Джисон всхлипнул. — Один... — выдохнул он. — Громче! — последовал третий шлепок, теперь по левой ягодице. Кожа мгновенно запылала алым румянцем. — Два! — уже почти крикнул Джисон, впиваясь лицом в одеяло. Минхо не спешил. Он выдерживал паузы, позволяя боли достичь пика и немного утихнуть, прежде чем обрушить следующую. Его удары были не яростными, а расчётливыми, точными, методично покрывающими всю поверхность его ягодиц и верхней части бёдер. Каждый шлепок отзывался гулким эхом, а кожа под его рукой становилась всё горячее, всё более чувствительной. — Три! Четыре! Джисон извивался, скулил, его пальцы судорожно сжимали простыню. Унижение пылало в нём жарче, чем сама боль. Быть выставленным в такой позе, подчинённым, отшлёпанным как непослушный щенок... и самое ужасное — его тело, предательски, начинало отвечать на это диким, извращённым возбуждением. Его вагина, влажная и пульсирующая, сжималась в такт каждому удару, требуя большего, требуя заполнения. — Пять! Блять, пять! На счету "шесть" Минхо изменил тактику. Он не просто шлёпнул его, а прижал ладонь к разгорячённой коже и с силой провёл ею, растирая жгучую боль, заставляя нервные окончания взвыть. Джисон закричал, его спина выгнулась. — Нравится? — Минхо наклонился, его губы почти касались его уха. — Чувствуешь, как горит? Как будто я выжег на тебе своё клеймо. С этого момента твоя задница будет помнить, кому принадлежит. Он не стал ждать ответа. Его рука вновь обрушилась на него, седьмой, восьмой удар. Кожа горела огнём, было больно даже от прикосновения воздуха. Слёзы выступили на глазах Джисона, но он уже не пытался бороться. Он принял это. Принял боль как искупление и как предвкушение. Минхо остановился, тяжело дыша. Его ладони горели. Он провёл пальцами по залитой румянцем горячей коже Джисона, чувствуя, как та вздрагивает под его прикосновением. Он снова перевернул его на спину. Лицо Джисона было мокрым от слёз, щёки пылали, но в его глазах, помимо стыда, стояла уже покорная, жадная готовность. Минхо не стал сразу занимать свою позицию между его бёдер. Вместо этого он встал на колени рядом с его головой, его твёрдый, уже давно готовый член оказался в сантиметрах от его заплаканного лица. — Ты испортил мою постель, — тихо сказал Минхо, проводя головкой по его щеке, оставляя влажный след. — Теперь прибери за собой. Вылижи. Сделай это хорошо, и я, возможно, буду милосерден. Джисон замер на мгновение, его взгляд скользнул по внушительной длине и толщине, пульсирующей так близко. Затем, без колебаний, он послушно открыл рот и высунул язык. Первое прикосновение было тёплым, кожистым, с резким, чистым мужским запахом, смешанным с каплями пота. Он облизал основание головки, широким движением языка, собирая предэякулят. — Шире, — приказал Минхо, его пальцы вцепились в тёмные волосы Джисона. Джисон послушно открыл рот шире, позволив Минхо войти глубже. Головка уперлась в его нёбо, вызывая рвотный позыв, но он подавил его, расслабив горло. Его губы плотно обхватили основание, а язык скользил по напряжённому стволу, выписывая круги и восьмёрки. Звуки были громкими, мокрыми и непристойными: его учащённое дыхание через нос, мягкие чмоки, довольное рычание Минхо. — Да... вот так, шлюха, — Минхо откинул голову назад, его бёдра начали двигаться в мелком, неглубоком ритме, входя и выходя из его горячего рта. — Глотай глубже. Хочу почувствовать твоё горло. Джисон подчинился, стараясь расслабить мышцы глотки, принимая его ещё глубже с каждым движением. Слюна стекала по его подбородку, смешиваясь со слезами. Унижение было огненным, но и возбуждающим до головокружения. Он служил. Он очищал. Он доказывал свою преданность самым примитивным способом. Минхо наблюдал за ним сверху, его взгляд был тяжёлым и полным владения. Он видел, как его член исчезает в этом идеальном, покорном рту, как глаза Джисона закатываются от переполняющих ощущений. — Достаточно, — резко сказал Минхо, вытаскивая себя. Ниточка слюны порвалась, соединяя его блестящий член с опухшими губами Джисона. — Ты заслужил своё вознаграждение. Он грубо отодвинул его голову назад и вновь занял позицию между его дрожащих, покрасневших от шлепков бёдер. Его пальцы грубо раздвинули его влажные, готовые складки. — Не забывай, — он направил свой член к его входу, — это всё ещё наказание.

🍑

Воздух в комнате стал густым и тяжёлым, пахший сексом, потом, болью, мужской плотью и дорогим парфюмом, который Минхо обожал. Он всё ещё держал Джисона за волосы, заставляя того выгибаться в неестественной, болезненной позе. Слюна тонкой нитью тянулась с пухлых, распухших от поцелуев и укусов, губ Джисона к полу. – Я с кем разговариваю? – его голос был низким, хриплым от натуги, но каждое слово отчеканивал с леденящей чёткостью. Он дёрнул сильнее, и Джисон издал подавленный стон, его веки задрожали. – А-а-а, я понял, – хмыкнул Ли, так и не дождавшись ответа, – да ты тупеешь... Глупая манда, тебе нравится мой член в тебе? Чувствую, как ты меня сжимаешь, почему молчишь? Он не ждал вербального ответа. Его интересовала другая реакция. Минхо резко и глубоко вошёл в него снова, заставив тело Джисона вздрогнуть всем своим существом, от кончиков пальцев на ногах, сведённых судорогой, до влажных от слёз ресниц. Джисон вскрикнул — высоко, почти по-девичьи, и тут же прикусил губу, пытаясь загнать звук обратно. Было унизительно. Было пиздец как хорошо. — Отвечай, — приказал Минхо, наклоняясь к его уху, горячее дыхание обжигало кожу. Он двинулся снова, уже не резко, а с медленной, невыносимой силой, выписывая бёдрами развратные восьмёрки, чтобы Джисон чувствовал каждый миллиметр, каждую прожилку, каждый изгиб. — Хочешь, чтобы я остановился? Это была ложь, и они оба это знали. Никто не хотел останавливаться. — Н-нет... — выдохнул наконец Джисон, его голос сорвался на полуслове, когда Минхо сменил угол и вошёл ещё глубже, задевая то самое чувствительное место внутри, от которого в паху разливалась жидкая, пьянящая теплота. — "Нет" что? — настаивал Минхо, одной рукой всё ещё вцепившись в волосы, а другой опустившись на его бедро, оставляя на бледной коже красные, почти кровавые следы от пальцев. — Выражайся яснее, шлюха. Или твоя дырочка умеет говорить, а рот — нет? Он ускорил темп, ударяя в него с новой, животной яростью. Звук шлепка влажной кожи о кожу, их прерывистое дыхание и сдавленные стоны Джисона заполнили комнату, вытеснив всё остальное. Джисон захлёбывался ощущениями. Его тело, его киска стыдливая и застенчивая, пожирала Минхо с ненасытностью, о которой он и не подозревал. Она сжималась, пульсировала, обволакивала его член с такой силой, будто пыталась вобрать в себя всего, до последней капли. — Твой... твой член... — забормотал Джисон, теряя связность мыслей. — Боже... Минхо... так хорошо... — Что хорошо? — он снова дёрнул его за волосы, заставляя запрокинуть голову дальше, обнажая длинную, изящную линию горла, испещрённую засосами. — Говори. Что чувствует эта жадная, тупая пиздёнка? — Чувствует... тебя... — Джисон зажмурился, по его щеке скатилась слеза, смешиваясь с потом на виске. — Всё... Всё внутри... Она... она тебя хочет... Сильнее... Минхо издал гортанный, довольный звук. Он любил это. Любил слышать, как стройный, всегда такой собранный и немного высокомерный Хан Джисон разваливается на куски у него на глазах, превращается в бледнющее, стонущее создание, способное только принимать и просить. — Она умнее тебя, — проворчал он, наклоняясь и кусая Джисона за шею, прямо у основания, оставляя новый, тёмный след. — Она знает, кому принадлежит. Знает, чей член её растягивает. Он вытащил его почти полностью, до самого кончика, заставляя Джисона всхлипнуть от пустоты, а потом одним резким, точным движением вогнал обратно, выбивая из лёгких воздух и крик, уже без всяких попыток сдержаться. — Кричи, — прошипел Минхо ему в ухо. — Я хочу слышать, как тебя рвут на части. Всё равно никто не услышит. И Джисон кричал. Каждый толчок, каждый укус, каждое грубое слово вырывалось из него визгом, стоном, мольбой. Его мир сузился до этого матраса, до этого тела, пригвождающего его к полу своим весом и силой, до этого невыносимого, сладостного трения внутри, которое с каждой секундой приближало его к краю. Крики Джисона стали громче, хриплее, превращаясь в сплошной вопль наслаждения и боли. Минхо чувствовал, как его члену становится тесно во влажной, обжигающе горячей плоти, которая, казалось, жила своей собственной, ненасытной жизнью. Каждый его толчок встречался с жадным, пульсирующим сжатием, будто эта похотливая дырка пыталась высосать из него всё до последней капли. — Ах ты, грязная сучка, — выдохнул Минхо, его голос прорвался сквозь стиснутые зубы. Он сменил позу, отпустил волосы Джисона и резко перевернул его на живот, приподняв его бёдра так, что тот оказался на коленях, а его голова была прижата к прохладной простыне. — Вот так. Подставь свою мокрую пиздёнку, как положено. Вид был ошеломляющий. Распухшие, влажные от их смешивающихся соков губы его вагины были ярко-алыми, чувственными, а сам он, Джисон, весь трепетал, как в лихорадке, когда Минхо снова вошёл в него сзади, глубже, чем когда-либо, упираясь прямо в шейку. — Блять! — закричал Джисон, впиваясь пальцами в мятую ткань простыни. Его спина выгнулась дугой. — Минхо... там... так глубоко! — Глубоко? — Минхо наклонился над ним, его потная грудь прилипла к спине Джисона. Он взял его за шею, не сдавливая, а просто фиксируя, утверждая свой контроль. Одной рукой он дотянулся до его влажных, раздвинутых складок, грубо растёр их, а потом резко ввёл два пальца внутрь, прямо рядом со своим членом. — Вот это глубоко, шлюха. Чувствуешь, как твоя манда растягивается? Как она становится моей? Всё твоё нутро теперь принадлежит мне. Джисон ничего не мог ответить, он только мычал и бился в конвульсиях, его тело сотрясали спазмы от двойного проникновения. Ощущение было невыносимым, пограничным, граничащим с разрывом, и от этого ещё более сладостным. Внутри всё горело, пульсировало, и с каждым движением Минхо, с каждым трением его пальцев о его внутренние стенки, нарастала дикая, неконтролируемая волна. — Я... я сейчас... — захлёбываясь, попытался предупредить Джисон, но Минхо лишь грубо засмеялся ему в ухо. — Ну давай, — прошипел он, ускоряя движения до бешеного ритма, его бёдра с силой бились о ягодицы Джисона, отчего по всей комнате разносились громкие, влажные хлопки. — Облей мои пальцы. Покажи, как тебе нравится, когда тебя используют. Его слова, грубые, унизительные и невероятно возбуждающие, стали последней каплей. Оргазм накрыл Джисона с сокрушительной силой, вырываясь из него срывающимся, почти безумным криком. Его тело напряглось, как струна, а затем безвольно обмякло, сотрясаясь в серии мелких, бесконечных спазмов. Внутри всё сжалось с невероятной силой, обливая пальцы Минхо горячими струйками, и Минхо почувствовал, как его собственная терпимость лопнула. С низким, хриплым рыком он вогнал свой член в самую глубину, пригвоздив Джисона к кровати, и излился в него, горячим, пульсирующим потоком, заполняя его до краёв. Он оставался в нём ещё несколько мгновений, тяжело дыша, чувствуя, как последние судороги Джисона постепенно стихают. Затем он медленно вытащил себя, с удовлетворением наблюдая, как его семя тут же начинает вытекать из растянутого, покрасневшего входа, стекая по внутренней стороне бедра Джисона. Он шлёпнул его ладонью по мокрой, чувственной плоти. — Вот и всё, — прошептал Минхо хрипло. — Вся измазалась. Теперь ты точно моя. Тишину в комнате нарушало только их тяжёлое, прерывистое дыхание. Воздух был густым и сладковато-солёным. Минхо медленно, почти лениво сполз с тела Джисона, его взгляд прилип к тому, что он сотворил. К картине абсолютной испорченности. Его собственная сперма медленно вытекала из растянутого, воспалённого входа Джисона, смешиваясь с его соками, блестя на запёкшейся коже внутренней стороны бёдер. Это было грязно. Пошло. Невероятно красиво. — Лежи смирно, — наказал Минхо, его голос был низким и властным, не терпящим возражений. Джисон, всё ещё дрожащий от отголосков оргазма, лишь слабо кивнул. Он чувствовал, как Минхо переворачивает его на спину и раздвигает его бёдра шире, обнажая его самую уязвимую, развратную часть. И тогда он почувствовал прикосновение. Не грубое, не требовательное. А мягкое. Горячее. Влажное. Язык Минхо плоский и широкий, медленно, с почти что ритуальной тщательностью, провёл снизу вверх, от самой промежности к его дырочке, собирая капли их смешанных жидкостей. Джисон вздрогнул и издал сдавленный звук, не то стон, не то всхлип. Это было слишком интимно. Гораздо более интимно, чем сам секс. — Не дёргайся, — пробурчал Минхо, его губы коснулись чувствительной кожи прямо у входа, посылая по всему телу Джисона электрические разряды. И он продолжил. Его язык был и инструментом пытки, и орудием наслаждения. Сначала нежные, ласкающие круги вокруг распухшего от трения клитора, заставляя Джисона скулить и непроизвольно поднимать бёдра, ища большего контакта. Потом Минхо стал более настойчивым. Он прижался ртом к самой дырочке и начал водить кончиком языка прямо по её краю, чувствуя, как она пульсирует и сжимается от его прикосновений. — Минхо... пожалуйста... — простонал Джисон, не в силах вынести это медленное, методичное растление. — Пожалуйста, что? — оторвался от него Минхо на секунду, его подбородок блестел. — Ты же любишь, когда твою грязную, испорченную дырочку вылизывают. Любишь, когда я убираю за собой. Ты весь горишь. И он погрузился в него снова. Теперь его язык стал проникать. Жёстко и целенаправленно. Он входил в него короткими, быстрыми толчками, имитируя половой акт, но с куда более жгучей, сконцентрированной интенсивностью. Он входил глубоко, вылизывая его изнутри, забирая своё же семя, смешанное с его соками, и проглатывая всё это с низким, довольным горловым звуком. Джисон уже не мог сдерживаться. Его стоны стали громкими, визгливыми, он хватался за простыни, его тело извивалось под натиском этого чудовищно сладостного унижения. Каждое движение языка Минхо, каждый звук, который он при этом издавал, доводили его до нового, невероятного пика возбуждения. Он чувствовал себя абсолютно обнажённым, использованным и при этом безумно желанным. Минхо оторвался, чтобы перевести дух. Его лицо было мокрым, глаза тёмными, почти чёрными. — Вкусно, — хрипло произнёс он, снова проводя языком по его внутренней стороне бедра, собирая последние капли. — Ты весь мой. И снаружи, и изнутри. Запомни это. Это было за гранью. За гранью стыда, приличий, даже за гранью того животного секса, что был минуту назад. То, что делал Минхо, было святотатством, ритуалом осквернения, и он совершал его с сладострастной тщательностью. Он не просто вылизывал его. Он пожирал. Его язык, сильный и гибкий, вновь погрузился в растянутое, пульсирующее отверстие, но на этот раз с иной целью. Он не просто скользил по поверхности. Он впивался кончиком в каждую складку, в каждый сантиметр воспалённой слизистой, выскребая, высасывая из глубины всё, что осталось — его собственную сперму, прозрачные соки Джисона, едва уловимую горьковатую нотку его сумасшедшего возбуждения. Звуки, которые издавал Минхо, были низкими, гортанными, похожими на урчание сытого хищника у миски. Громкие, мокрые, непристойные чмоки и причмокивания наполняли комнату, и Джисон понимал, что это звук того, как его буквально едят заживо. — Всё… всё вылижи… — сам не свой, просипел Джисон, его разум плавал в омуте постыдного наслаждения. Он был пуст, использован, а его самая сокровенная часть служила блюдом для пира. Минхо оторвался, его губы и подбородок блестели от их смешанных жидкостей. Он дышал тяжело, его глаза были дикими. — Раздвинь ноги шире, шлюха, — его голос был хриплым шёпотом, обжигающим, как раскалённое железо. Одной рукой он грубо раздвинул ему половые губы, обнажая тёмно-розовую, влажную плоть, которая рефлекторно сжималась от прохладного воздуха. — Я хочу видеть, как моё семя вытекает прямо мне на язык. Контролируй это. Заставь свою манду работать на меня. Это было невозможно. Унизительно. И от этого — пьяняще. Джисон, закусив губу, попытался сконцентрироваться, сжав внутренние мышцы, пытаясь вытолкнуть оставшуюся внутри жидкость. Несколько тёплых, густых капель вытекли и тут же были пойманы жадным ртом Минхо. — Да… вот так… — он снова приник к нему, но теперь его действия стали ещё более разнузданными. Он вонзил в него не только язык. Он ввел внутрь два пальца, растягивая его, и одновременно языком, жёстким и плоским, принялся давить на его клитор, яростно и быстро вибрируя. Боль, трение, невыносимое давление, влажное тепло… Джисон закричал, его тело выгнулось в неестественной дуге. Это был не оргазм, а нечто большее — электрический взрыв, короткое замыкание всей нервной системы. Его извержение было почти сухим, болезненным спазмом, выжимающим из него последние капли, а его вагина сомкнулась вокруг пальцев Минхо с такой силой, будто пыталась их сломать. Минхо не останавливался. Он продолжал лизать и сосать его клитор, даже когда Джисон бился в надрывных, почти что истеричных конвульсиях, беззвучно открывая рот в немом крике. Он пил его экстаз, его боль, его унижение, как пьют дорогое вино. Наконец, он отстранился. Его лицо было мокрым до щёк. Он тяжёло дышал, смотря на Джисона сверху — разбитого, дрожащего, покрытого потом, слюной и слезами, с покрасневшими, разорёнными гениталиями, с которых всё ещё стекали капли на простыню. Минхо медленно облизал свои губы, не отрывая от него тёмного, полного собственничества взгляда. — Вкуснее всего ты именно такой, — прошептал он хрипло. — Полностью… сломанный. И весь в моём вкусе.