Клятвопреступление

— Почему? Свинцовая, стерильная тишина. Тишина, от которой неприятно ноет в груди. Он не знает, что ответить. Он вообще не понимает вопроса. Что — почему? Почему солгал? Почему не признался раньше? Почему ты всё ещё здесь или ещё что? У меня к вам такой же вопрос. Почему вы спасли меня? — Не отвечаешь. — Сиэль отвернулся и посмотрел в окно. — Я догадываюсь, почему не отвечаешь. Знаешь, что я не поверю. — Я... могу объяснить. Собственный голос резал слух. Тело пробирала предательская дрожь — непонятно, от озноба или от напряжения нервов. Себастьян чувствовал себя совершенно измученным и с ужасом думал о том, что эта пытка ещё не кончилась. — Объяснить можешь, я это знаю. А оправдать? Снова в ответ только молчание. Сейчас демон проклинал себя за то, что не умеет плакать. Наверное, человек на его месте именно так бы и поступил. Но ему через слёзы катарсиса тяжёлых чувств не произвести, поэтому они просто стынут в груди куском мягкой упругой тьмы. Так и хотелось сказать себе: это нормально, ты ведь и сам — тьма. Но Себастьян чувствовал, что эта тьма какая-то другая. Даже не чёрная, а скорее серая. Словно смерть, отогнанная снисхождением хозяина, не желала окончательно покидать его и испуганно затаилась у него же в груди. Сердце слегка покалывало. После каждого выдоха и вдоха дыхание само собой задерживалось на пару секунд, из-за чего слегка кружилась голова. Он старался дышать хоть немного чаще, но стоило перестать на этом сосредотачиваться — снова начинались остановки. Где-то за задворками сознания мелькала мысль «это просто неудобство человеческого тела», но Себастьян с горечью понимал, что в истинной форме было бы ничуть не лучше. А возможно, даже и хуже. Было... больно. Хотелось зарыться с головой в одеяло, свернуться калачиком и просто ждать, пока тело по вековому закону самоочищения природы приведёт себя в порядок и отладит работу всех сбоивших систем. Это было бы очень просто. Тем более, что теперь-то ему ничто не угрожает. Можно успокоиться и сидеть себе, зализывать раны. Но в том-то и дело, что нельзя. Взгляд контрактора гипнотизировал, словно змеиный. Вопрос висел в воздухе в ожидании ответа. Предложить ему наказать тебя? А что он сделал? Побьёт? Нагрузит какой-то идиотской работой? Это детские забавы, а не наказание. Всё было бы очень просто, если бы это хоть что-то для него значило, но для Себастьяна всё, чем может досадить ему Сиэль — мелкие неприятности и не более того. Нет доступного наказания, соизмеримого с преступлением. Ещё одно «простите»? Он уже простил. Что дальше? Просто «не могу»? И что тогда? Закономерным ответом было бы «ну и зачем ты мне тогда нужен?». А вот уже на этот вопрос у Себастьяна ответа точно нет. Всё рухнуло. Вот как одна ошибка может пустить прахом старания многих лет. Остаётся последний вариант. Забрать своё и уйти, объяснив это лишь тем, что Сиэль по глупости связался с коварным хищником и очень напрасно ожидал от него преданности. Но это тоже неудачное решение. Потому что Себастьян искренне хотел сделать всё честно. Да, мертвый контрактор больше не будет задавать глупые вопросы, но тогда он начнёт задавать их себе сам. Если он сейчас поведёт себя как дикая тварь и лживая сволочь, то будет потом сожалеть. Нельзя сделать ничего. Можно только оставаться в таком подвешенном мерзком состоянии. Возможно, ещё целую вечность. Вот бы Сиэль перестал быть Сиэлем и пожалел его. Просто не выдержал и пожалел. Утешил и сам нашёл его поведению объяснение. Вот бы сейчас взять и из преступника внезапно сделаться жертвой. У него даже есть доказательства: обожжённая рука и влажные тряпочки, которыми сбивали температуру. Ну вот же, милорд — я больной, обо мне надо позаботиться, а не задавать вопросы, на которые у меня нет ответа и которые причиняют дополнительную боль. Тогда вообще было бы очень просто. Желать жалости человека — это невероятно низко. Но... Больше сейчас делать нечего. Вот только Сиэль — это Сиэль. Он не будет этого делать. Он будет продолжать ждать ответа. Пока сердце его верного слуги раздирает немая прозрачная боль. Верного... Такого ли уж верного? Это даже не назвать чувством вины. Это что-то другое. Что-то, что можно описать как «отчаяние от мысли, что тебя не простят». Дыхание постепенно становилось чаще и глубже. Глыба в груди сдвинулась и пошла трещинами. Наружу рвалась паническая ярость самообороны. Идея сейчас же сожрать этого противного мальчишку казалась всё менее неловкой. Лучше ведь так, чем продолжать смотреть друг на друга в пустой тишине, верно? Чёрные когти царапнули одеяло. Дрожь становилась отчётливее. Ему не хотелось этого делать, но... Похоже, не было другого выхода? Наверное, прошла бы ещё секунда — и Сиэля бы больше не было. Но именно за эту секунду до своей смерти он вдруг вздохнул и сел рядом с Себастьяном на кровать. — Ты идиот. — с этими словами граф положил голову ему на грудь. — Это единственное слово, которым я могу назвать существо, так бездумно играющее со смертью. Ты думаешь, мне не было бы грустно, если бы тебя не стало? — Я... Не знаю. — мышцы почему-то вдруг сами собой расслабились. В глубине его сущности шевельнулся крохотный лучик надежды. Себастьян попытался подавить это чувство, но внезапно обнаружил, что маленькое теплое тело рядом с сердцем не даёт это сделать. Сиэль заглянул ему в глаза. — Ты меня очень расстроил. — тихо произнёс он. — Я тебя прощаю, но... Я больше никогда не поверю ни единому твоему слову. Даже если ты действительно никогда больше не солжёшь мне. «Я не хочу, чтобы ты умер, но я тебе не доверяю. Я тебе не доверяю, но я не хочу, чтобы ты умер.» И что на это ответить? «Я знаю»? «Нет, я честно больше никогда не буду»? — Простите... Простите меня, пожалуйста. Он готов повторять это снова и снова, хоть до скончания времён. Он не контролирует себя, в то же время прекрасно это осознавая — просто наблюдает изнутри. Если бы слово «простите» было вдохом, можно было бы сказать, что он из последних сил глотает воздух, чувствуя, что сейчас умрёт и не в силах надышаться. До чего же жалким он себя чувствовал. «Простите, простите, простите, простите!» — Прекрати. А то ты сейчас выглядишь не лучше, чем я тогда в Зелёном поместье. — Ошибаетесь, милорд... Я вполне в здравом рассудке. — Ага, конечно. Тебя всего трясёт. Сиэль отодвинулся от него и начал вертеть в руках какую-то баночку, стоящую на тумбочке рядом. — Ничего не могу поделать, мне холодно. Формально, это не было ложью. Да и не сказать, что это не было причиной того, в чём его упрекали. На самом деле сейчас в Себастьяне сошлись болезненным клином все три основных причины, по которым живое существо может дрожать: озноб, мышечная слабость и чувство тревоги. Попытки устранить хоть одну из них ни к чему не приводили — как бы демон не кутался в заботливо предоставленное ему одеяло, ни теплее, ни спокойнее не становилось. Казалось, собственное тело говорило ему: «думаешь, всё так просто закончится? Нет, помучайся ещё немного — для профилактики, так сказать». — Покажи руку. — Сиэль пересел на левую сторону кровати. Себастьян ощутил, как по виску сползла капелька пота. — Нет... — Что значит «нет»? — во взгляде графа мелькнул злобный огонёк. — Ты кто такой и сколько тебе лет? Что ещё за капризы шестилетнего ребёнка? Покажи руку, это приказ. Себастьян закрыл глаза, вытащил левую руку из-под одеяла и всё ещё дрожащими пальцами принялся стягивать перчатку. — Дай сюда, я сам. Себастьян покорно протянул руку Сиэлю. — Да, выглядит ужасно. Ещё бы. Фаланги пальцев синие, от пясти и почти до половины локтя тянутся следы, как от ожогов. Вероятнее всего, самые глубокие из ран уже и загноились. Стоило Сиэлю прикоснуться к ней, Себастьян прикусил себе язык, чтобы не закричать. — Больно? — он, словно издеваясь, ещё раз провёл по печати пальцем. — Больно. — выдохнул Себастьян. — Она не регенерирует? — Регенерирует, просто медленно. — Сколько будет заживать? — Наверное, неделю или две. Да, для меня это очень долго. — Я уже понял. — Сиэль встал с кровати. — Не знаю, опасно ли это для тебя, но будет явно неприятно, если в раны попадёт инфекция, так что лучше её обработать и перевязать. Я схожу за спиртом и бинтами. Сиди здесь. «А куда же я могу деться...» Оставшись в одиночестве, он прислонился головой к спинке кровати и затих. В голове не осталось мыслей. Примерно так же, в немом ожидании, без ощущения времени, тянулось его пребывание в первозданной тьме небытия. Только там не было боли. Демона это уже не волновало, но на сердце всё равно было неспокойно. Тишина. Вязкая, непорочная, ядовитая. Настолько, что начинает подташнивать. «В одном людям точно повезло: они не могут испытывать одновременно лихорадку и голод. Мне даже этого не дано.» Шаги. Знакомый запах. Знакомая аура с ледяными иголками. — Ты спишь? — Нет, с чего бы. — Себастьян открыл глаза. — Дай сюда. Для человека, не привыкшего работать руками, с перевязкой граф справился удивительно хорошо. Впрочем, он объяснил это лишь тем, что медсестра показала ему, как это делается. — Ты вообще осознаешь, что ты меня предал? Молчание. — Даже не потому, что обманул, а потому, что я мог тебя потерять. «Слуга не имеет права уйти из жизни раньше хозяина.» Тогда это казалось смешным. Сейчас не смешно ни капли. — Ты прекрасно знаешь, что я не могу сам себя защитить. Если не станет тебя, то в скором времени погибну и я. Разве так рисковать с твоей стороны — это не предательство? В голове — ничего кроме немого безумного «простите». И ещё: «может быть, лучше бы я всё-таки умер.» В дверь постучали. Сиэль открыл. — Да, спасибо. Всё верно, это я заказывал. Большое спасибо, до свидания. Он вернулся в комнату и поставил на тумбу небольшой поднос с чашкой горячего молока на блюдечке и баночкой меда. — Вы собираетесь ночевать здесь? — осторожно спросил Себастьян. — Нет, это для тебя. Я хочу, чтобы ты немного поспал. Себастьян от удивления на секунду забыл обо всех своих страданиях. — Но... Погодите. Предыдущий опыт показал, что я не умею этого делать... — Если ты способен находиться без сознания, то и мирный сон тебе должен быть под силу. — возразил Сиэль, замешивая тягучий цитриновый нектар в гладкую белую жидкость. — Должен выпить всё до капли. Это приказ. Пришлось повиноваться. Сладкое. Люди называют этот вкус «сладким». Себастьян знал, что хозяин его любит, но сам всегда был к этому равнодушен. У демонов другие критерии оценки «приятного» и «неприятного». Хотя иногда ему приходила в голову забавная мысль: может ли душа Сиэля быть сладкой? Точнее, если уж люди называют сладким приятный вкус, то можно ли сравнить ощущение от поглощения приятной на вкус души со «сладостью»? Чашка вскоре опустела. — Теперь ложись и закрывай глаза. Даже если не получится уснуть, лежи тихо. Себастьян послушно лёг на подушку и закрыл глаза. Сиэль присел рядом с ним и легонько погладил его по волосам. Мягко. Тепло. Безопасно. То ли от снотворного, то ли от внезапно нахлынувшего спокойствия в голове заклубилась мутная золотистая дымка. Демон потихоньку начинал осознавать, что произошло. Кажется, хозяин действительно его простил. До сих пор Себастьян не смел в это поверить. Ему казалось, что это всё его собственный бред в предсмертной агонии; он знал, что перед смертью иногда можно увидеть что-то нереальное, но очень сильно желаемое. Мир переставал быть зыбким и полупрозрачным, начал обретать формы и текстуры. Он отчётливо ощутил под собой мягкую упругость кровати, на плечах тяжесть и теплоту одеяла, а на голове — маленькую, теплую, ласкающую его руку. Без издевательства, без подвоха, по-настоящему. Возможно, господин ещё злится, но уже совершенно уверен в том, что не собирается разрывать контракт и уж тем более не желает смерти несчастного клятвопреступника. Раньше такого не бывало.

✧✧✧

Раньше они умирали прежде, чем понимали, что он сделал что-то не так. «Простите, простите, простите!» Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно!!! Вот он: спокойно шествует впереди, бросает через плечо презрительный полувзгляд... Не прощает. Уже окончательно. И в следующий момент коридор наполняет запах крови. Сводящая с ума боль тает, как лёд в кипятке. К сожалению, манящая звёздочка в груди убитого тихо угасает, будто бы «консервируясь» в ожидании прихода жнецов; он не имеет права на свою награду. Ну и ладно — будут ещё. Мало ли на свете безумцев, жаждущих продать душу дьяволу? Главное, что миновала смертельная опасность и прекратилось невыносимое страдание. Графа Фантомхайва должна была постигнуть та же судьба. Более того, «Себастьян Михаэлис» был уверен, что именно так оно и будет. Он думал, что убьёт его — или умрёт сам. Но внезапно луч света разорвал застилающее взор вязкое чёрное полотно; слабая, детская рука буквально за шкирку вытащила его из водоворота ужаса. Жестоко сжатая ниточка персиковых губ. Холодный пронизывающий взгляд. Уверенное утверждение: «ты мне солгал». В тот момент в нем всё сжалось от ужаса, из глубины сердца поднялась вулканом испуганная ярость и... Развеялась бессильным дымом в нежных объятиях. Хозяин пришёл его спасти. «Я больше никогда так не поступлю.» Его тянуло в тёплую спокойную темноту забытья.

✧✧✧

Я искренне верил, что способен только разрушать. Это было абсолютно естественно. Я не видел в этом ничего плохого. Само определение моей сущности — синоним уничтожения. Демон — это ходячее воплощение уничтожения. Как иногда говорят люди... Коллапса. — Мейлин, сколько раз я тебе говорил, не бегай по коридорам! Ты что-нибудь сшибешь! — Ой-ой-ой, простите! — девушка вцепилась в гардину, чтобы не упасть. Её лицо залила смущенная краска, когда дворецкий убрал её руки от темно-красной бархатной ткани, приятно скользнувшей по перчаткам. — И так тоже не делай. Занавески пообрываешь. В окна прозрачными золотыми лентами льётся яркий солнечный свет. Пылинки, оседающие на ковёр, кажутся в нём крохотными блёстками. За окном шумит, переливаясь на солнце, зелень деревьев в саду.В поместье полумрак, ещё не все шторы раздвинуты. Юный господин ещё спит. Себастьян почему-то любит это время. Но этот человек заставил меня заниматься работой, предполагающей созидание и сохранение кем-то созданного. Причём требовал, чтобы я делал это не магией, а трудом собственных рук. Стол, уставленный сладостями. В центре — «Неистовый граф» из шоколада. Фух, ну наконец управился. Выглядит великолепно. И внезапно оказалось, что у меня получается. Я, признаться, был немного удивлен. Привыкнуть к этому было несложно, но пару десятков лет назад я бы даже не подумал, что способен на такое... Гостиная, украшенная к рождеству. Осталось лишь повесить пару гирлянд. Себастьян цепляет серебряную цепочку на штору. Сиэль стоит снизу и оглядывает зал, явно довольный проделанной работой. Я стал кому-то нужен. Не для удовлетворения воспалённых амбиций, а для... Жизни. Я сейчас не проклятая марионетка в руках наивного безумца, который надеется забрать желаемое и при этом избежать расплаты, а чья-то надежда и опора. — Две пинты молока, как и заказывали. Пышнощекий молочник посмеивается в усы и вытирает руки о фартук. — Спасибо. — Себастьян отдаёт ему деньги и жестом подзывает садовника: — Финни, отнеси это на кухню. Разольешь хоть каплю — прибью! — Понял! Сильные мальчишеские руки хватают гремящий бидон; через минуту светлая растрёпанная голова мелькает за кустами. Демоны испокон веков ассоциировались у смертных с гибелью и страданием. Почему эти люди улыбаются? Разве они не должны меня... Бояться? — Ты снова сжёг ужин, да?.. Уже без надежды — просто констатация факта. Он неисправим. Коллапсару не стать звездой. Но ничто не запрещает мне любоваться светом других звёзд. Мне нравится видеть их улыбки. Нравилось... Всё это истлевает и рассыпается серым пеплом; отдаляется, улетает, голоса становятся всё глуше... Теперь я умираю. В полном одиночестве. Из-за собственной нелепой ошибки. Это всё с самого начала было ложью. Я никогда не был счастлив и не любил ни их, ни вас, ни тот мир, в котором мы жили. Все эти игры в слуг и господ были спектаклем без сценария, в конце которого слуга должен был оказаться злодеем, а господин умереть от его рук — но произошло чудо и злодей погиб, не успев воплотить свои коварные планы... Ведь так? А я всего лишь раненый зверь, который не испытывает по этому поводу ничего, кроме злости. Мне... Действительно... Очень жаль...

✧✧✧

За окном шумел океан. На волнах играли в догонялки бесчисленные отражения звёзд в тёмном небе. В открытое окно, пузырями надувная занавески, легонько веял прохладный морской бриз. Чёрное с голубым побережье моря дышало каким-то неуловимым торжеством. Сиэль, сложив руки на груди и уронив голову себе на плечо, дремал в делюксе, на стуле рядом с кроватью. — Ну что же вы так, милорд... Если вы просидите всю ночь под таким сквозняком, то наверняка сами заболеете. Себастьян осторожно поднял мальчика на руки и понёс в соседний номер, чтобы уложить на кровать. Однако он не дошёл до неё буквально пару шагов, когда Сиэль внезапно вскрикнул и открыл глаза. — Нет! — Что случилось? Вам приснился кошмар? — дворецкий, передумав его укладывать, просто посадил господина на матрац. — Я не разрешал тебе вставать. — строго сказал Сиэль вместо ответа. — Но и, помнится, не запрещали. — Себастьян сделал слабую попытку скрыть улыбку. — Не веди себя так, будто ничего не произошло. — Простите, пожалуйста. Себастьян начал расстёгивать на нём рубашку. Сиэль, задумчиво смотрел в тёмное окно. — Себастьян... Демон замер, не успев прикоснуться к последней пуговице. — Да, милорд?.. — Такое случалось когда-нибудь раньше? Себастьяна подымало спросить «какое — такое?», но он и так прекрасно знал ответ. Просто отвечать было страшновато. — Да, случалось. — И чем это обычно заканчивалось? Сердце снова сжалось и закололо. — Смертью... Контрактора. — Ты убивал их... Чтобы спастись? Себастьян с минуту помолчал. — ...Если контракт будет разорван, но при этом ни одна из его сторон не получит то, ради чего он заключался, то проклятье будет снято. Сиэль посмотрел на него сверху вниз. — Себастьян... По спине дворецкого снова скользнул ледяным ужом тревожный холодок. — ...Ты собирался убить меня? У Себастьяна в руках дрогнула пряжка туфли Сиэля, которую он расстёгивал. — Я пытался исправить свою ошибку. Но если бы у меня не получилось... Да, я бы вас убил. — Что ты подразумеваешь под словами «исправить ошибку»? — Сделать так, чтобы нарушенное условие контракта исполнялось хотя бы формально. — Себастьян закрыл глаза, чтобы не встречаться с хозяином взглядом. — Я надеялся, что если этот человек исчезнет, то я выживу. Но я упустил из виду то, что речь шла о моих воспоминаниях, а не о самом факте его существования. Если бы я мог их изменить... Может быть, вам бы ничего не угрожало. — Прекрати. — ...Что? Себастьян поднял глаза и внезапно увидел, что на ресницах Сиэля сверкают крохотные бриллианты слёз. Звёздный свет из окна переливался в них так же ярко, как в морских волнах. — Перестань... Перестань говорить так, будто в этой ситуации я должен был бояться только за себя! — хрипло прошептал он. — Я, может быть, и должен был... Но я пока ещё не настолько отъявленный эгоист! Ты всё ещё не понял? Я не хочу... Тебя потерять... Он отвернулся и принялся утирать слёзы, как будто стыдясь, что дал волю чувствам в его присутствии. Себастьян сел на кровать рядом с ним и... Сначала несмело погладил по плечу, а затем, поняв, что господин не сопротивляется, прижал к себе. — Милорд... Простите, что заставил вас беспокоиться за меня. — Вот так-то лучше. — Сиэль наконец проглотил слёзы и выдохнул. — И всё равно ты дурак. — Я знаю, милорд. Теперь мне не пристало с этим спорить. Пару минут в воздухе белесой вуалью витала холодная тишина. — Себастьян... — нарушил молчание Сиэль. — Я, конечно, и так уже всё знаю, но я хочу услышать это именно от тебя. Пожалуйста... Расскажи мне правду.