Объятие вместо слов

Ветер на кладбище Баллилаггина был влажным и густым от тишины. Он шептал в уши притихшими голосами тех, кто нашел здесь последнее пристанище. Я шла по узкой дорожке, щебень похрустывал под каблуками, словно кости этой древней земли. Каждый шаг отдавался тяжестью в груди. Я знала, что найду его здесь. Вот он. Сидел на корточках у могилы матери, его широкая спина, обычно выпрямленная в вызове, сейчас была сгорблена, будто под невидимым грузом. Плечи напряжены до дрожи. От него исходила такая волна отчаянного одиночества, что мое собственное сердце сжалось в ответ. Он был открытой, кровоточащей раной посреди ухоженной зелени и холодного гранита. – Джоуи, милый. Мои пальцы коснулись его плеча, и я почувствовала, как все его тело вздрогнуло, ощетинилось под тонкой тканью куртки. Это было больше, чем просто вздрагивание. Это был порыв: отшатнуться, отбросить прикосновение, потому что оно было живым, человечным, а его мир сейчас состоял из камней, земли и памяти, которая жгла изнутри. Прикосновение ранило. Нежность убивала. Я это понимала, как никто другой. Иногда сама доброта кажется самым изощренным издевательством, когда твоя душа вывернута наизнанку. – Получила твое сообщение, – сказала я, давая ему понять, что здесь не случайно, что пришла на его зов. Голос Джоуи был хриплым, лишенным всяких эмоций, как будто он прошел через выжженную пустыню, как будто она опустошила его душу. – Я помочился на его могилу. Я глубоко вздохнула, этот вздох был полон не осуждения, а горькой, едкой зависти. Зависти к простоте его мести. Я позволила сумочке упасть на влажную траву, мягко опустилась рядом с ним на колени. Холод и сырость мгновенно просочились сквозь джинсы, но это было ничто по сравнению с холодом внутри него. – И только? – вырвалось у меня. – Завидую твоей выдержке. Я бы лично пошла вразнос. Я бы что? Разбила все памятники вокруг? Подожгла венки? Выкрикивала все свое горе так, чтобы его услышали на небесах, если они вообще есть. Я лишь стиснула зубы, сглотнув ком ярости, подступивший к горлу. – А еще выкинул все цветы, – пробурчал Джоуи, глядя куда-то в сторону, на распятие на могиле его матери. – Но легче не стало. Его слова повисли в воздухе, тяжелые и безнадежные. В них была горькая истина, которую я знала слишком хорошо. – Нет, – оставалось лишь согласиться, и мой голос прозвучал тихо и устало. – И возможно, никогда не станет. По крайней мере, по ощущениям. Джоуи не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к датам на могильном кресте. – Тридцать восемь, – прошептал он, и в этом шепоте было столько недоумения, столько несправедливости, что мне снова захотелось закричать. – По сути, почти ребенок, Эдель. «Ребенок», – пронеслось у меня в голове. Ребенок, который оставил своего ребенка. Оставил его один на один с монстром, выдававшим себя за отца, и этот мальчик, теперь сидевший рядом со мной, был вынужден стать взрослым, так и не успев побыть маленьким. – Знаю, милый. Я сделала то, на что у меня не всегда хватало смелости: протянула руку и взяла его ладонь в свою. Его пальцы были холодными, зажатыми в кулак. Я ожидала, что Джоуи выдернет ладонь, оттолкнет – его обычная защитная реакция, но он не сделал этого. Позволил своей руке остаться в моей, впитывал прикосновение, как иссохшая земля впитывает первый дождь: мучительно, медленно, почти с болью. Я чувствовала, как бьется его пульс: неровный, частый, как у загнанного зверя. – Мне так ее не хватает, – его голос надломился, и это был уже не шепот, а сдавленный стон. Бедный мальчик зажмурился, но слезы, которые он так отчаянно пытался сдержать, прорвались наружу, потекли по щекам, оставляя влажные дорожки на запыленной коже. – Дико не хватает. Я скучаю по маме. В этот момент он был просто сыном. Сыном, который оплакивал свою мать. Я не стала говорить пустых утешений. Не сказала: «Все будет хорошо» или «Она в лучшем мире». Вместо этого крепко обняла его, давая понять, что он не один, что может здесь, на этой проклятой земле, позволить себе быть слабым. – Мама любила тебя, Джоуи, – прошептала я ему в ухо, чувствуя, как он весь напрягся, а потом обмяк в моих объятиях. – Клянусь. Я прижала его к себе, и моя рука сама собой начала гладить его взъерошенные волосы, сбившиеся от ветра и его собственных отчаянных рук. – Просто она разучилась выражать свою любовь. Джоуи не ответил, он просто плакал. Тихо, беззвучно, его плечи вздрагивали, а я продолжала держать: за него, за его мать, за все потерянное детство и за всю ту боль, которую нам обоим предстояло еще пройти. Ветер Баллилаггина, все так же шепча, кружил над нами, унося в ясное небо частичку его горя, смешанную с моей надеждой. Надеждой на то, что однажды прикосновение перестанет ранить, а нежность – убивать.