Призрачные наблюдатели

На планете, далекой и невидимой для Земли, один огромный город охватывает всю планету; расположенный на самой Земле, на океанах и даже парящий в небе, этот мир, очевидно, был технологической страной чудес. Мечтой учёного, если можно так выразиться, с его гладкими, высокими небоскрёбами из хрома и стекла, обширными подземными дорогами и подводными туннелями. Его населяла раса кролико–подобных существ, которые к тому времени исследовали окружающее их пространство уже много тысяч лет — задолго до того, как современные люди Земли развились и начали обращаться к звёздам за ответами. Они, как и люди, ходили на двух ногах и развили противопоставленные большие пальцы, что позволяло им строить вещи, о которых их предки могли только мечтать. Они были развиты и разумны, и пока они соблюдали правила, они были счастливы. Однако даже в мире, где обычный человек знал больше, чем большинство учёных Земли, вместе взятых, даже эта планета имела своих… гениев. Они не были редкостью сами по себе, но и не были обычным явлением, и их очень хотелось иметь своим ребёнком. Эта планета не была похожа на Землю. Они относились к детям иначе, чем люди. Для них дети должны были формироваться по образу и подобию родителей. Для них дети были продолжением родителей. Их собственностью, если можно так выразиться. Они начинали учиться и ходить в школу, как только могли. К двум годам ребёнок на этой планете должен был знать основы математики и алфавит. Но иногда появлялся ребёнок, который понимал больше, чем просто основы, в этом нежном возрасте. Иногда появлялся ребёнок, непохожий на своих сверстников. Ребёнок, который знал больше, чем имел право знать или понимать. Так было в доме генерал-командующего Акраи Катора, расположенном недалеко от центра Столичной площади. Крошечный синий кролик, сидевший на полу и игравший с якобы игрушкой, оторвался от своей голограммы, услышав шаги, приближающиеся из соседней комнаты. Он продолжал смотреть вверх, вверх, вверх, пока не увидел лицо взрослой женщины-кролика. В руках она держала голо–экран — устройство, состоящее из двух странных металлических прямоугольников, которые, будучи раздвинутыми, образовывали экран между ними. Опустившись на колени перед малышом, она отделила верхнюю и нижнюю части друг от друга, и голографическая страница раздвинулась между двумя планками. Ребёнок слегка наклонил голову, скользя глазами по цифрам и символам на экране и нахмурившись. Уравнение не имело для него никакого смысла. — Банди, скажи нам ответ на это уравнение, — скомандовала женщина, когда другой, незнакомый кролик остановился рядом с ним, держа в руках странное устройство. Банди нахмурился, глядя на экран, и снова перевел взгляд на свою голограмму, слегка нажав на значок выключения, чтобы не тратить ее источник энергии. Похоже, это займет некоторое время. — Я не могу это решить, мама, — ответил он, когда голограмма исчезла, оставив его с маленьким устройством размером с его детский пальчик. —Просто попробуй, Банди, — надавила его мать, и маленький кролик нахмурился и посмотрел на нее, нахмурившись. —Но это невозможно решить, — возразил он, непреклонно качая головой. —Ты не можешь разделить kindar на tryvid, а roklon делает всю вторую половину устаревшей! Кролик-самец, стоявший рядом с матерью, поднял бровь, взглянув на свое устройство. —Верно, — пробормотал он. —Мэм, вы сказали, что вашему сыну всего два с половиной года? —Да, сэр, — гордо ответила она, закрывая голо–экран и постукивая по чему-то сбоку. Когда она снова открыла его, на странице было новое уравнение. —А это, Банди? Банди посмотрел на голо–экран, нахмурившись. Он вспомнил, как читал о подобных уравнениях в книгах своей матери, тех, что хранились в библиотеке… — Выделить переменную и разделить её на strev… умножить на kin и разделить ответ на tryvid. Затем умножить это на двадцать девять целых семь десятых, вычтать четыре, и ты получишь tryvid-восемь целых один два шесть gar. —Верно. — Мужчина звучал искренне удивлённо, приподняв бровь, глядя на ребёнка. Банди слегка наклонил голову, с любопытством наблюдая, как мужчина что-то печатает на своём странном устройстве. Что он делает? —Ещё одно, Банди.— Он снова перевёл взгляд на мать, когда она снова открыла голо–экран. На экране было другое, менее знакомое уравнение, но что-то было не так… выглядело неправильно… —Это написано неправильно, — хихикнул он, глядя на мать. — Если бы это было правильно, то вся планета погибла бы, мама! Согласно принципу Акриаса, такое давление раздавило бы атом. Нужно поменять местами gar и tryvid, а единицу заменить нулем. —Верно, — объявил мужчина. —Три из трёх уравнений продвинутого образования в два года. Мы возьмём его на дополнительное тестирование, Мэм Мартел. Банди по совиному моргнул и посмотрел на свою сияющую мать. —Тестирование? — спросил он, но никто из взрослых не ответил ему. —Это замечательно! — похвалила женщина, улыбаясь Банди сверху вниз. — Если его подтвердят, мы сразу же начнём все необходимые тренировки. Банди посмотрел на взрослых, прижав уши. Тренировки? У него было неприятное предчувствие, но в этом возрасте он не понимал страха. Это было чуждое понятие, которому ребёнка никогда не научат. — Спасибо, что уделили нам время. Если вы соберёте самые необходимые вещи для вашего сына, мы выедем. Он вернётся в течение следующих трёх дней. В возрасте двух лет, наблюдая, как мать собирает его одежду, Банди внезапно почувствовал, что совершил ужасную ошибку.

***

Он возбуждённо прыгал вверх-вниз в своей комнате, перебирая струны на странной, примитивной штуковине, которую его отец привёз домой из одной из колоний. В четыре года инструмент был слишком большим для него, чтобы держать его в руках, но это не мешало ему исследовать его и узнавать о нём всё, что он мог. У него не было экранов, кнопок и голограмм, но он издавал самый прекрасный звук, который он когда-либо слышал. Он не был сделан из металла, но был прохладным и гладким на ощупь. Это была самая приятная на ощупь вещь, к которой он когда-либо прикасался. Он был не серебристым, не белым или не чёрным, а такого глубокого цвета, которого Банди никогда раньше не видел — разве что когда отец водил его смотреть кислородные заводы, конечно. Это был цвет деревьев, но гораздо насыщеннее, чище, краснее. Он был прекрасен, и отец подарил его ему. Он не мог дождаться, когда станет достаточно взрослым, чтобы действительно им пользоваться, и широкая улыбка расплылась на его лице при мысли о том, что он действительно возьмёт инструмент в руки. Часка. Так называл его отец. Это было иностранное слово, и оно странно, но приятно оседало на языке. Часка, из колонии Альфа С 301. На Лапинии не было ничего подобного. Он понятия не имел, как называются издаваемые им звуки. Он даже не знал, что такое инструмент, кроме как научный прибор, используемый для экспериментов или наблюдений, но это определённо было не то. Что бы это не было, оно было прекрасно. Прекраснее любого блестящего хромированного устройства, которое он когда-либо держал в руках.

***

Однако у лапинских детей дела обстояли не очень хорошо… особенно у тех, кто оказался юным гением. «Вы должны всё подвергать сомнению. Ничего не принимать за чистую монету, кроме слов ваших властей: ваших родителей и вашего правительства. Они знают лучше, Банди, вы никогда не должны их ослушаться. Оказывайте им должное уважение». «Расследуйте всё. Вы должны знать, как всё работает, иначе вы останетесь невеждами. Невежество неприемлемо. Невежество приводит к лагерям. Вы хотите попасть в лагеря, Банди?» «Иногда наши низменные инстинкты пытаются проявиться. Мы эволюционировали, Банди. Мы разумны. Мы должны игнорировать эти примитивные инстинкты. Физическое влечение устарело, Соответствие подберёт вам идеального партнёра. Боль не реальна, это всего лишь творение разума; мы разумны и эволюционировали, Банди. Боль не должна нас трогать. Печаль и гнев нелогичны, а мы не нелогичные существа, Банди». Да, Банди усвоил множество уроков, но больше всего он ненавидел урок боли. Отец прижимал его запястья к полу, а другую руку крепко прижимал к спине Банди, чтобы тот не мог ёрзать. Ему было всего пять лет, и даже он понимал, что боль была не только в сознании. Он понимал, что она была полностью физической — в этом не было ничего от сознания! Скольжение ножа по лопаткам было мучительным, и он отчаянно закусил губу и зажмурил глаза. Если бы он издал хоть один звук, это только продлило бы урок. —Никакой реакции, Банди, — прошипела его мать, выдергивая лезвие и наблюдая, как дрожит маленький кролик. — Если ты хоть немного задрожишь во время государственного экзамена, твоя оценка снизится. Мы не принимаем ничего, кроме совершенства, Банди. Он почувствовал слезы в уголках глаз. Он надеялся, что ни мать, ни отец их не заметили. Слезы только усугубили ситуацию. —Мы разумны и развиты. Ты ещё больше. Боль — всего лишь иллюзия. Перестань плакать, за плач ты мгновенно провалишься! Банди, если провалишь тест на переносимость боли, тебя отправят в лагерь. Хочешь попасть в лагерь? А если провалишь дважды, окажешься дне. Хочешь на дно, Банди? Хочешь? В пять лет он провалил родительский тест. Это был не первый, но последний раз.

***

По крайней мере, это был последний раз, когда он действительно потерпел неудачу. Он смотрел на отчет на голо–экране, сердитое лицо его матери смотрело на него сверху вниз. Ему было всего семь лет, и в том году у него был первый экзамен по высшему классу… и он ужаснулся за себя. Его прежде незапятнанная репутация безупречного ученика исчезла. — Девяносто восемь процентов? Что это значит, Банди?! Банди поморщился и уставился в землю. Девяносто восемь процентов были неплохим результатом. На самом деле, это было хорошо. Большинство его одноклассников едва набрали семьдесят три процента… но когда он попытался это сказать, это только сильнее разозлило его мать. — Вы не свои одноклассники, Банди! Правительство признало вас гением! Вы должны получать сто процентов! Вы должны получать идеальные баллы по всему! Вы должны даже поправлять учителя. Это-это неприемлемо! Банди взглянул на свою мать. Он не плакал, хотя ему отчаянно хотелось. Плач был нелогичен. Он знал, что она рассердится в тот момент, когда она узнает, что пропустил этот единственный вопрос. Не его вина, что вопрос был сформулирован странно, но никто не стал бы его слушать. Его мать посмотрела на него сверху вниз, суровая и неумолимая. А затем она сказала что-то, от чего у него сжалось сердце. — Я забираю у тебя эту дурацкую Часку. Она явно отвлекает. Мне следовало знать лучше, чем пускать такое бесполезное устройство в свой дом. Улучшай свои оценки, и, может быть, ты получишь его обратно. Он смотрел, широко раскрытыми глазами, как она развернулась и пошла в его спальню. Но он ничего не сделал, чтобы остановить ее. В конце концов, родители знают лучше, не так ли? Он должен был оказать им уважение, которого они заслуживали.

***

— Мы считаем, что ваш сын принесет больше пользы жителям Лапинии, если его переведут на двойной путь. — О каком двойном пути вы думали, канцлер? — Вижу, вы выбрали военный путь, когда он родился, но на данный момент у него самые высокие баллы во всех подразделениях всех школьных уровней по всей планете. Мы считаем, что ему гораздо лучше подойдёт научный путь, но не только общие науки. Кажется, он демонстрирует продвинутые знания о кораблях, которые используют ваши войска, генерал-командующий Катор. Мы считаем, что военно-научный путь был бы… Банди нахмурился и тихо закрыл дверь своей спальни, прислонившись к стене рядом с ней и сползая на пол. Ему недавно исполнилось одиннадцать лет, но это уже ничего не значило. Он уронил голову на стену и легонько погладил дерево своей Часки, стоявшей рядом с ним. Ему так хотелось играть на ней, но это привлекло бы внимание его матери, и он попал бы в беду. Он по-прежнему любил играть. Это было единственное, что ему нравилось; Играя на нём, он чувствовал, как окружающий мир, ограничивающий его, тает. Он чувствовал себя не Банди Катором, признанным гением, сыном генерал-командующего Акраи Катора и доктора Ани Мартель. Он чувствовал себя отдельной личностью. Он чувствовал себя… как…как Блу. Он перевел взгляд на инструмент, испытывая ещё одно чувство, названия которому так и не узнал: тоску. Инструмент был прекрасен, несмотря на то, насколько сильно он пострадал за последние три года. Прошёл почти целый год, прежде чем ему удалось уговорить мать вернуть инструмент, но теперь ему разрешали играть только после ужина, когда это было неуместно для учёбы. Учёбы. Вот и всё, во что превратилась его жизнь. Школа, учёба, уроки выносливости, и иногда у него оставалось время поиграть. «Надо было притвориться идиотом». Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. Он чувствовал, как сердце щемит, но он отгонял это чувство. Это только в твоём воображении, Банди. Это нереально. Он не проронил ни единой слезинки.

***

— Расскажи мне, чем ты интересуешься, Банди. Он смотрел прямо перед собой тусклым взглядом, не обращая внимания на мучительную боль, пронизывающую правую руку, пока скальпель оставлял глубокие болевые следы на кисти и предплечье. Он знал, что такие глубокие порезы оставят шрамы, даже если их немедленно залечить лучшими, самыми передовыми медицинскими приборами. Повреждения будут слишком обширными. Кролик, сидевший перед ним, медленно водил скальпелем, стараясь не причинить необратимых повреждений, но пристально изучая выражение лица и позу Банди. Он сохранял бесстрастное выражение лица и расслабленную позу. — Мне просто нравятся технологии, — безжизненно ответил он. Конечно, это была ложь. По правде говоря, Банди устал от технологий. Он начал их ненавидеть много лет назад, задолго до того, как ему исполнилось пятнадцать и пришлось пройти страшный Тест на Выносливость. Если бы технологии исчезли и все жители Лапинии, включая его самого, погибли, потому что не могли бы выжить без них, ему было бы всё равно. Он бы даже обрадовался. — Просто технологии? «Семь минут тридцать три и двенадцать десятых секунды», — мысленно отметил он. — Больше ничего интересного не представляет. — Очередная ложь, но он знал, что именно этого ответа они и ждут. На Лапинии технологии были их жизнью. Не для Банди. На самом деле, для Банди… технологии олицетворяли всё, что он ненавидел. Его правительство, его родителей, его культуру, его планету и его самого. —Хорошо, хорошо, — пробормотал правительственный чиновник, и Банди рискнул взглянуть на свою руку. Синяя шерсть окрасилась в красный цвет, и он даже увидел каплю, скапливающиеся на кончике пальца. Рука была совершенно расслаблена, и он старался не напрягать её, наблюдая, как кровь стекает на пол. Такая боль перестала беспокоить его много лет назад. Это было всего лишь очередное испытание для родителей… но никогда раньше не было столько крови. Захватывающе. Он чуть не улыбнулся, но вовремя спохватился. Нейтрален, Банди. Нейтрален. — Скажи мне, как долго ты находишься в этой комнате, Банди? —Восемь минут сорок девять целых семьдесят восемь десятых секунды, — ответил он без колебаний. — Хм, точно. Очень хорошо, вы закончили. Отправьте следующего студента и отправляйтесь в кабинет медсестры. Банди, не пошевельнув бровью, повернулся, чтобы уйти, несмотря на то, что это было его первым инстинктом. Тот факт, что его отправляют к медсестре, несмотря на медицинский прибор, расположенный прямо за сотрудником, сказал Банди всё, что ему нужно было знать. Тест ещё не закончился. Он сохранял нейтральное выражение лица, его взгляд был тусклым, несмотря на то, что он действительно… Хотелось кричать и плакать. Не от боли — было определённо больно, но он мог с этим справиться, это же было только в его воображении, — а потому, что, казалось, все были совершенно спокойны, подвергая пятнадцатилетних этому каждый год. В чём вообще смысл? — подумал Банди, открывая дверь здоровой рукой. Он сделал это просто для того, чтобы не испачкать дверь своей кровью. Он вышел в коридор, и каждый пятнадцатилетний ученик обернулся на него. Он безучастно крикнул: «Пять, семь, девять», а затем повернулся и пошёл по коридору. Он знал, что за ним всё ещё наблюдает проверяющий. Он сохранял нейтралитет. Дойдя до медсестры, он постучал и подождал разрешения войти. Медсестра обернулась к нему и жестом пригласила подойти, вытащив что-то, что выглядело… очень примитивно, если честно. Я знал, что тест ещё не окончен. — Здравствуйте, Банди Катор, — поздоровалась медсестра, добродушно улыбнувшись. — Позвольте мне залатать вашу руку. Он без колебаний протянул руку, заметив, как она приподняла бровь, оценив состояние его руки. Наверное, она обычно так не делает. Должно быть, она действительно хотела меня рассмешить. Шутка ли, мама с папой уже восемь лет справляются с чем-то похуже. — Больно? — спросила медсестра, держа его за руку. Он скучающе смотрел, как игла прокалывает кожу и вытаскивает её, сшивая разрезы. Очень примитивно. — Боль только в голове, — продекламировал он без эмоций. — Неважно, больно ли. Боль не настоящая. Он знал, что это тот ответ, который они ищут. Он знал, что, когда он вернётся домой, родители, сняв нить с его кожи, воспользуются настоящей аптечкой. Этот метод устарел как минимум на восемьсот лет, и Банди видел, что она даже делает это неправильно. Сомневаюсь, что ты вообще медсестра. — Хорошо, хорошо. Ну что ж, — вздохнула «медсестра», смывая кровь с руки. Он был почти разочарован, увидев, как это произошло. Красный — действительно красивый цвет. — Вы свободны идти. Пройдите к стойке регистрации, чтобы получить свой результат. Банди кивнул и вежливо сказал: — Спасибо, медсестра. Он повернулся и вышел за дверь, направляясь в переднюю комнату, где его ждали, среди прочих, его родители. Он подошёл к ним сзади и посмотрел на голо–табло над круглым столом, нахмурившись, когда имена были закодированы и выскочили на экране для всеобщего обозрения. Джайя Сольн: 75% — СДАНО Хильдер Дит: 92% — ПРЕВЫШАЕТ Фен Карн: 26% — НЕ СДАНО Затем всплыло его имя, и когда он посмотрел на экран, то совсем не почувствовал радости. Банди Катор — 100% — ПРЕВЫШАЕТ —Замечательная работа, Банди! похвалил его отец, лучезарно глядя на него. —Пойдем, скачаем нашу книгу и повесим на стену, — добавила мама. Он смотрел, как родители направляются к стойке, а затем снова взглянул на доску. Он снова получил высший балл, но это его не обрадовало. На самом деле, он почувствовал… разочарование. Он… даже … зол. Родители были в восторге, но он это ненавидел. С чего бы ему радоваться? Он получил высший балл за то, как стать бесчувственным, не отзывчивым, послушным маленьким роботом. Идеальный лапинец, если можно так выразиться. И вокруг него люди поздравляли его с этим. О, радость, пока ты празднуешь, я медленно умираю внутри. Но он не мог так думать. Такие мысли и чувства… ну… Они были лишь в его голове.