Клятвенник Империи: Присяга из Пепла

Сознание вернулось волной тошнотворной, разбивающей боли. Илья не открывал глаз, пытаясь понять, где он и что с ним. Память возвращалась обрывками, каждый из которых впивался в мозг зазубренной бритвой. Зал Девяти Печатей. Алмазное перо. Запах горелой плоти. Каспар, сражающийся в петле чужой воли. Его собственный хриплый крик: «НЕДЕЙСТВИТЕЛЬНО!» Сиверов попробовал пошевелиться и понял, что не может. Открыл глаза. Тело было сковано снова. Теперь не магией «Уз Молчания», а простыми, грубыми железными наручниками. Запястья и лодыжки юноши были прикованы к койке, стоя́щей в небольшой камере с голыми стенами. В воздухе витал запах кислого антисептика и отчаяния. Лазарет? Возможно. Сейчас Илью беспокоили больше не боль и оковы, а внутренняя пустота. Он снова заплатил куском своей памяти. Цена Правды, как говаривал Хрисанф. Но сейчас этот счёт казался ему неподъёмным. Илья попытался хоть что-то произнести. Из горла вырвался лишь беззвучный, свистящий выдох. Сухой и рваный. Связки не слушались. Он мог дышать. Мог глотать боль. Но говорить — нет. Сиверов был нем, как выброшенная на берег рыба. Дверь в камеру скрипнула и вошла Лада. Девушка выглядела так, будто не спала несколько суток. Безупречные светлые волосы собраны в простой, почти небрежный узел. На идеальном мундире Дома Щита виднелось пятно от чего-то тёмного. Чернила протокола… или кровь процедур. Пятно было из той категории, которую в Доме Щита не отстирывают. Однако осанка Щитогорской была по-прежнему безупречной, а в глазах пылал знакомый, стальной огонь. Девушка подошла к его койке. Цепкий взгляд скользнул по бледному лицу, затем по туго перебинтованной груди Сиверова, с проступающей местами багровыми пятнами. — Мне сказали, ты не можешь говорить, — голос Лады был ровным, без единой нотки жалости. — Врачи Дома Певчих говорят, что повреждения, вероятно, необратимы. Ты заплатил голосом. Сиверов не мог ответить. Он вопросительно смотрел на девушку, а во взгляде читался один-единственный вопрос. Аня? Лада поняла и без слов. — Твоя сестра в безопасности. Под защитой моего Дома. Дом Монеты пытался предъявить права на неё, сославшись на старую долговую хартию, но... — на губах Щитогорской на мгновение промелькнула тонкая, почти невидимая улыбка. — После вчерашнего беспорядка в их Зале, юридические позиции Дома Монеты пошатнулись. Они сами создали прецедент. Когда их ритуал треснул, их же долговые цепи начали спорить сами с собой. Впервые за много лет Монета вынуждена доказывать, а не просто требовать. Облегчение, хлынувшее на Илью, было таким сильным, что потемнело в глазах. Он прикрыл веки, пытаясь совладать с эмоциями. Аня жива, и она в безопасности. Всё остальное можно пережить или, хотя бы смириться. — Это лишь передышка, Илья, — голос Лады вновь стал жёстким. — Через три часа начнётся Экстренный Апелляционный Суд Коллегии. Дом Монеты обвиняет тебя в применении запретной магии, порче имущества на астрономическую сумму, нападении на магистров и срыве имперского ритуала. Они требуют немедленной казни через рассечение Узла Рождения. Илья медленно открыл глаза. В них не было страха. Была лишь усталая, выжженная пустота. Каждый новорождённый при появлении на свет заключает с правом свой основной договор. Мир признаёт его живым субъектом, а он — принимает его правила. Узел Рождения держится на правовом имени и первой ноте голоса. Поэтому Певчие всегда находятся рядом с роженицами. Рассечение Узла не просто смерть. Приговорённого аннулируют. Вырывают из реестра живых так, что даже память о нём расползается шрамами. Иногда после этого остаётся то, что потом зовут Безымянными. — Они также, — дрожащим голосом продолжила Лада, — Представили своего главного свидетеля. Каспара Клинка. Илья почувствовал, как что-то холодное сжимается в груди. Он беззвучно спросил губами: «Снова?» — Увы, — ответила Лада. — Они «переклеймили» его. Не просто клятвой — пакетом. Клятва Крови поверх старой. Замаскировали финансовой скобой-хартией, чтобы показания считались «добровольными». А твой дар объявлен «разломным дефектом». Плотью Безымянных. Каспар будет свидетельствовать не потому, что хочет, а потому что его заставили именовать страх «правдой». Предательство? Снова? На этот раз не болтливой союзницы, а того, кого Сиверов против своей воли начал считать... если не другом, то хотя бы человеком, чью волю понимал. Лада наклонилась поближе. Её лицо оказалось совсем рядом, а голос упал до шёпота. — Я не знаю, что ты такое, Сиверов. Мне, по большому счёту, всё равно. Но я знаю, что система, которую охраняет мой отец и которую эксплуатирует Дом Монеты, прогни́ла. А ты единственный молот, который может разбить эту гниль. Но для этого ты должен выжить. А сейчас слушай меня. Щитогорская вытащила из складок мундира маленький, не больше мизинца, кристалл цвета морской волны. — Камень Резонанса Щита. Семейный артефакт. Он не заставит тебя говорить. Но… озвучит твоё намерение. Передаст твою волю как звук, и ты сможешь общаться. Девушка сжала пальцы Сиверова так, будто сдерживая собственное раздражение. — Будь осторожен. Он вытягивает силы. И ты должен будешь сделать это сам. Я не смогу говорить за тебя. Никто не сможет. Лада сунула камень в здоровую ладонь парня. Кристалл был на удивление тёплым. — Судьи будут против тебя. Большинство из них подкуплены Домом Монеты. Их не убедят слёзы или мольба. Их сможет убедить только сила. Немагическая. Сила Закона. Понимаешь? Ты должен говорить с ними на их языке. Должен разобрать их же собственную хартию на атомы и показать всем её уродство. Щитогорская выпрямилась. — Я буду там. Мой Дом будет там. Мы обеспечим тебе право на защиту. Но слова... слова должны быть твои. Девушка развернулась и вышла не оглядываясь. Илья остался один, сжимая в потных пальцах тёплый кристалл.

***

Через три часа, всё ещё в кандалах, его завели в Главный Зал Судов Слова. Если Зал Девяти Печатей был «желудком» Империи, то это место отождествляло её «мозг». Огромное, круглое помещение под куполом, расписанным фресками, изображавшими подписание Великой Хартии Основания. В центре — амфитеатр для судей. Девять возвышений, по одному для каждого Дома. Почти все места были заполнены. Багровые мантии Дома Монеты, стальные доспехи Дома Клинка, синие с серебром — Дома Щита, серые дорожные плащи Дома Моста, зелёные — Колоса. Не хватало лишь лиловых мантий Дома Певчих. Пустота лилового возвышения резала глаз. Певчие отсутствовали демонстративно. Мол: «голоса у вас не будет, пока продолжится торговля людьми». Над судейскими рядами горела Белая Шпора — тонкий зна́менец со знаком дворца. Значит, заседание слушает Трон. В протоколе этот факт отмечали, как «присутствие дворца», хотя все знали, Император связан Трёхзамковой клятвой. Ни один его указ не действует без контрасигнатуры Канцлерши и согласия всех Домов. Личный голос монарха со дня основания был опасен. Всё, сказанное императором, перепрошивало право. Потому голос Императора со дня коронации был скован Печатью Умеренности. Трон смотрит, но говорит через канцлерские перья. На специальном возвышении для обвиняемых Илью приковали к металлическому стулу. Цепи были приварены к полу. Унижение было продумано до мелочей. Даже звенья звучали «в нужной тональности». Так, чтобы зал слышал: обвиняемый — не человек, а объект процедуры. На противоположной стороне, на возвышении обвинителей, восседали три магистра Дома Монеты. Они выглядели оправившимися. Лица выражали холодное, уверенное презрение. Магистры знали, что козыри в их руках. Илья поискал глазами Каспара. Тот стоял у стены, за спинами обвинителей. Воин был в полном боевом облачении Дома Клинка, но поза была неестественно выпрямленной, а взгляд устремлён в пустоту. На шее мужчины под латным воротником тускло светилась новая «Клятва Крови». Она словно направляла мысли воина, подсовывая нужную «правду». Великая Канцлерша, Агриппина фон Хартиус, восседала на центральном, самом высоком кресле. Взгляд женщины, тяжёлый, всевидящий, скользнул по Илье, не выразив ничего, кроме лёгкого любопытства к опасному насекомому. — Суд начинается, — тихий, но заполнивший собой весь зал, голос не требовал повышения тона. — Обвинение, изложите свою позицию. В галереях шевельнулась толпа. Шепотки побежали по кругу: кто-то передавал ставки, кто-то молитвы, кто-то имена тех, кому сегодня выгодна казнь. Империя любила закон, но ещё больше любила зрелище, когда закон ломает человека. Писец поднял пластину: «Примечание дворца: дело отнесено к разряду тронных слушаний». Редкая отметка, означающая, что каждое слово ляжет в летопись на столе Императора. Старший магистр Дома Монеты поднялся. Его речь была образцом обвинительной риторики. — Ваша Светлость, уважаемые судьи! Перед вами не просто преступник. Перед вами осквернитель основ. Илья Сиверов, используя запретные, еретические техники, не признанные Коллегией, совершил нападение на священный ритуал Дома Монеты. Нанёс ущерб имуществу на сумму, превышающую годовой бюджет малой провинции. Пытался убить магистров, исполнявших свой долг. Его дар — не дар, а проклятие. Он порождение Лжи, ходячее нарушение Закона. Мы требуем высшей меры, дабы очистить магическое поле Империи от этой скверны! — У обвинения есть свидетели? — спросила Канцлерша. — Есть, Ваша Светлость. Каспар из Дома Клинка. Воин, который был вынужден вступить в бой с этим... существом, дабы защитить магистров. Каспара подтолкнули вперёд. Тот шагнул тяжело, будто его доспехи весили тонну. — Говори, воин, — сказала Агриппина. — Что ты видел? Каспар поднял голову. Глаза мужчины были словно остекленевшими. — Я видел... как он... — хриплый, неестественный голос прокатился по залу. — Не использовал магию. Он... отменил её. Словно та не имела силы. Слова Сиверова... жгли не плоть, а саму суть клятв. Это не сила Слова, а нечто иное. Чужеродное и опасное. По сути, слова Каспара были правдивы, но поданы под таким соусом, что по спине Ильи пробежал холодок. Каспар не лгал. Он описывал то, что видел, через призму вложенного в него страха. — Он говорил о каких-то... «процессуальных ошибках», — продолжил Каспар, лицо которого исказилось от отвращения. — Издевался над законами Империи. Как будто законы для него просто бумажка. Сиверов сказал... он сказал, что хартия «недействительна». Без всяких на то оснований! Просто потому, что сам так решил! В зале пробежал возмущённый ропот. Для всех присутствующих, выросших на культе Закона, это было наихудшим из кощунств. — Спасибо, Клинок, — кивнула Канцлерша, в глазах которой что-то мелькнуло. — Слово предоставляется обвиняемому. Илье Сиверову. Все взгляды устремились в центр зала. Железная колодка на шее не давала Илье полноценно повернуть голову. Юноша сидел сгорбленный, бледный, закованный в цепи, смотрясь абсолютно разбитым. Лада, находящаяся неподалёку, на месте защитника от Дома Щита, сжала руку в кулак, но не проронила ни слова. Она уставилась на парня, словно передавая тому свою волю. Сиверов медленно поднял голову. Серый, безжизненный взгляд обвёл зал. Он ненадолго разжал кулак, и на ладони блеснул «Камень Резонанса». Затем Илья сжал его так сильно, что острые грани впились в кожу. Юноша открыл рот… ничего, кроме беззвучного выдоха. Насмешки и презрительные ухмылки прокатились по рядам судей Дома Монеты. Илья не сдавался. Он сосредоточился ещё раз, представив не звуки, а мысль. Чёткую, ясную, холодную, словно лезвие. Мысль о несправедливости. Мысль о законе. Мысль о долге, который был не добровольным, а вырванным шантажом. Кристалл в руке наконец-то ответил. Он не звучал, а вибрировал. Этот тонкий, почти ультразвуковой вибрационный гул, вырвался в зал и, усиленный акустикой купола, обрёл форму. Это был глас. Без тембра и без эмоций. Металлический, синтезированный звук, в котором отражался скрежет шестерёнок и холод судебных решений. Первый звук заставил зрителей вздрогнуть и замолчать. — Протокол... слушания... дела... — прозвучало в зале. Каждый слог был похож на удар молота по наковальне. — По... существу... Сиверов сделал паузу, давая тишине, стать ещё «громче». — Обвинение... строит... свою... позицию... на... лжи. — «Голос» продолжил звучать абсолютно нейтрально. — Но... не... на... лжи... фактов... а... на... лжи... умолчания. Илья повернул закованную в цепи голову в сторону магистров Дома Монеты. — Вы... не... упомянули... о... причине... моего... присутствия... на... ритуале. Вы... не... сказали... что... я... был... там... под... угрозой... расправы... над... моей... несовершеннолетней... сестрой. Вы... не... привели... текст... «Рабской... Хартии»... которую... намеревались... наложить. Потому... что... знаете... любой... магистр... увидит... в... ней... нарушение... базовых... принципов... Закона... о... добровольности... и... соразмерности. В зале повисла мёртвая тишина. Илья говорил с ними на их языке как профессиональный юрист. На языке параграфов и пунктов. — Вы... обвиняете... меня... в... порче... имущества. — продолжал он. — Но... ваше... «имущество»... это... магическая... конструкция... основанная... на... недействительном... с... точки... зрения... вашего... же... Закона... договоре. Ломая... его... я... не... совершал... преступления. Я... осуществлял... своё... право... на... защиту... от... неправомерного... акта... агрессии. По... статье... семь... дополнения... два... к... Великой... Хартии... каждый... субъект... вправе... противодействовать... магическому... воздействию... основанному... на... принуждении. Он цитировал своды законов безупречно. Магистры Дома Монеты, не ожидая подобного, переглянулись. Они ждали воплей, мольбы, попытки рвать магию. Они хотели продемонстрировать суду дикаря. А перед зрителями предстал истинный юрист. — Что... касается... моего... «дара»... — «голос» Ильи стал ещё холоднее. — Я... не... применял... запретных... техник. Я... лишь... указал... на... системную... ошибку... в... вашей... магической... процедуре. Отсутствие... представителя... Дома... Певчих... в... Зале... Девяти... Печатей... при... наложении... хартии... высшего... уровня... делает... ритуал... юридически... ничтожным. Я... не... отменял... магию. Я... констатировал... факт... её... несостоятельности... в... данном... конкретном... случае. И... магическая... система... Империи... согласилась... со... мной. Это был удар ниже пояса. Он не атаковал магию, а демонстрировал некомпетентность. Бюрократическую небрежность Дома Монеты. На верхней галерее вспыхнул алый штамп дворца: «заметка принята к сведению». — ВЫ... СОБСТВЕННОРУЧНО... ЛИШИЛИ... СВОЙ... РИТУАЛ... СИЛЫ! — «крикнул» его безжизненный голос, вибрация от которого заставила задрожать стёкла в высоких окнах. — А... теперь... пытаетесь... вину... за... свою... некомпетентность... переложить... на... меня. Сиверов обвёл взглядом зал, останавливаясь на каждом из судей. — Вы... говорите... что... я... угроза... основе... Империи? Нет. Угроза... основе... Империи... это... вы. Те... кто... попирает... собственные... законы... ради... наживы. Вы... которые... превратили... Слово... в... оружие... против... беззащитных. Вы... которые... рождаете... Безымянных... своим... лицемерием... каждый... день. Он посмотрел на Каспара. Тот стоял, не двигаясь, но кулаки воина были сжаты до белизны. — И... ты... воин... — «обратился» к нему Илья. — Ты... говоришь... что... я... опасен? Посмотри... на... себя. Ты... снова… позволил... надеть... на... себя... узду... словно... на... быка. Ты... позволил... себя... обмануть. Ты... свидетельствуешь... против... человека... который... пытался... тебя... освободить... потому... что... тебе... вложили... в... голову... удобную... сказку. Где... же... твоя... знаменитая... честь... Дома... Клинка? Или... она... тоже... продаётся... как... и... всё... в... этом... зале? А это была уже не защита. Нападение. Холодное, расчётливое и безжалостное. Зал замер. Тишина была ожидающей, хищной. Слова Ильи, озвученные безжизненным голосом кристалла, повисли под куполом как приговор. Только приговор был не ему, а системе. Каспар вздрогнул, словно его ударили плёткой. Остекленевшие глаза дрогнули. В них вспыхнули боль и ярость. Алая «Клятва Крови» на шее ударила светом — не красивым, а болезненным, выжигающим. От кожи пошёл тонкий дымок, и запах палёного мяса наполнил воздух. Воин схватился за горло, пытаясь вдохнуть. Будто сам воздух стал договором, который не давал ему права на дыхание. — Он лжёт! — крикнул один из магистров Дома Монеты, вскакивая с места. Его уверенность начала давать трещины. — Клятва лишь подтверждает его вину! Смотрите, как она реагирует на ложь обвиняемого! — Нет, — прозвучал металлический ответ Ильи. Он сжимал Камень Резонанса так, что тому, казалось, вот-вот суждено рассыпаться. — Это... не... реакция... на... ложь. Это... реакция... на... правду. Клятва... принуждает... его... молчать. Но... дух... сопротивляется. Сиверов сосредоточился. Он посмотрел на Каспара не как на врага, а как на ещё одну жертву. На ещё один несправедливый договор, который нужно расторгнуть. Двойной разум клятвореза сканировал ситуацию. Они не видели магических узоров, но видели контракт. Договор между Каспаром и теми, кто наложил на него клятву. И, как в любом контракте, должны были быть условия, ограничения, зоны ответственности. — Каспар... Клинок! Ты... воин! Твоя... честь... в... твоей... воле! Они... купили... твою... волю... как... товар! Разве... Дом... Клинка... торгует... собой? Это было низко и грязно. Но эффективно. Гордость Каспара, его родовая спесь, была ахиллесовой пятой воина. Илья/Игорь били точно в неё. Каспар застонал. Из прокусанной губы брызнула кровь. Он словно пытался физической болью заглушить магическое сопротивление. — Они... сказали... тебе... что... я... угроза... Империи? — продолжали Илья/Игорь безжалостно. — Но... посмотри... что... они... делают... с... тобой! Разве... защитник... Империи... должен... быть... рабом? Разве... в... уставе... Дома... Клинка... есть... пункт... о... рабском... послушании? В глубине внутренней агонии Каспар расслышал эти слова. Они пробились сквозь магический туман, окутавший разум. Устав Дома Клинка. Кодекс воинской чести. Там не было ни слова о слепом подчинении кому бы то ни было, кроме законного командира на поле боя. А эти магистры... не были его командирами. Они были финансистами. — М... мо... — попытался выговорить Каспар, но клятва снова сжала горло. Мужчина рухнул на одно колено, упираясь ладонями в пол. Позвоночник Клинка выгнулся дугой от невыносимого напряжения. — Довольно! — взревел старший магистр Дома Монеты. Он понял, что теряет контроль. — Стража! Немедленно заткните этого еретика! Двое стражников в алых мундирах Дома Монеты рванули к Илье, но Щитогорская вскочила с места, перегородив им путь. Рука девушки легла на эфес церемониального кинжала. — По законам Коллегии у обвиняемого есть право на защиту и последнее слово, — голос Лады казался иссушающе-ледяным. — Представительство Дома Щита не потерпит нарушения процедуры. Отступите. Стражи замешкались. Авторитет Дома Щита, отвечающего за правопорядок, был велик. Илья использовал передышку. Он видел, что Каспар на грани. Ещё немного — и либо клятва сломает волю Клинка навсегда, либо убьёт его физически. Нужно было действовать. — Каспар! — голос обвиняемого снова привлёк всеобщее внимание. — Клятва... крови... подчиняет... твоё... тело... но... не... твой... разум! Ты... можешь... думать! Вспомни... закон... субординации! Завет... выше... хартии... хартия... выше... присяги! Это была отчаянная попытка. Илья/Игорь не знали, сработает ли. Они апеллировали к базовому, фундаментальному закону логомантии, который Каспар, как воин Дома Клинка, воспитанный на уставах и формулах, должен был знать наизусть. — Твоя... присяга... Дому... Клинка... твой... воинский... долг... это... твой... Завет! Эта... клятва... крови... это... просто... присяга... навязанная... извне! Она... не... может... противоречить... твоему... долгу! Твой... долг... защищать... Империю... от... настоящих... угроз! А... не... служить... орудием... в... руках... тех... кто... её... губит! Каспар поднял голову. Глаза, налитые кровью, встретились со взглядом Ильи. В них бушевала масштабная битва. С одной стороны — магический огонь, выжигающий душу, с другой — холодная, неопровержимая логика, которую тот не мог игнорировать. Он был воином. Его долг — защищать. А он что делал? Собирался приговорить человека, который, пусть и странными методами, боролся с настоящей коррупцией, с системой, превращающей людей в рабов. — Д... дол... — просипел Клинок. На этот раз клятва не смогла полностью заглушить его голос. — Они... нарушили... твой... Завет! — настаивал Илья, чувствуя, как силы покидают его. Камень Резонанса в руке стал обжигающе горячим. — Они... заставили... тебя... предать... твои... же... принципы! Ты… имеешь… право… на… Отзыв… на… реверс… навязанной… присяги! Закон обратимости. Всякая навязанная присяга уязвима к возврату ущерба наложившему. Каспар медленно, с нечеловеческим усилием, поднялся с колена. Его тело тряслось от напряжения, но в глазах загорелся новый огонь. Ярости. Не слепой, а направленной. Воин понял, что его использовали. Что его честь, его доблесть и его верность — всё это превратили в инструмент для грязных дел. Мужчина повернулся к магистрам Дома Монеты. Его лицо исказила гримаса ненависти. — В... вы... — голос был хриплым, но громким. — Вы... об... ману... ли... ме... ня... «Клятва Крови» на шее вспыхнула с такой силой, что ослепила на мгновение всех в зале. Раздался звук, похожий на разбитый кувшин. Багровый свет не погас, но изменился. Он стал темнее, гуще, словно запёкшаяся кровь. — НЕТ! — закричал магистр, поняв, что происходит. — Остановите его! Было поздно. Каспар Клинок, собрав всю свою волю, всю ярость и всю боль, что ему причинили, совершил акт высшей воли. Он развернул клятву. — ВАША ЛОЖЬ... ОБРАТИТСЯ ПРОТИВ ВАС! — проревел Клинок, и голос, наконец-то свободный, прокатился по залу, заглушая прочие звуки. Алая печать оторвалась от кожи на шее, превратившись в сгусток магической энергии, и, словно выпущенная из пращи, помчалась к магистрам Дома Монеты. Старший магистр попытался проговорить защитный барьер, но сила, вложенная в клятву, была его собственной, но усиленной волей и болью Каспара. Багровый сгусток прошёл сквозь барьер, как нож сквозь масло, и впился в грудь магистра. Он замер с широко распахнутыми глазами, а потом тело магистра начало изменяться. Кожа сморщилась, будто из неё выкачали всю жидкость. Глаза потускнели, стали пустыми, как у должника, потерявшего всё. Мужчина медленно осел на пол, превращаясь в скелет, обтянутый кожей. «Клятва Крови», развёрнутая против своего создателя, выжала из него всё. Не только кровь, но и финансовую состоятельность. Его магический капитал, саму суть финансиста. Мужчина был ещё жив, но был банкротом в буквальном и магическом смыслах этого слова. Илья, исчерпав последние силы, выпустил из рук Камень Резонанса. Кристалл упал на пол с сухим стуком и потух. Каспар повернулся, вытирая кровь с губ. Он посмотрел на Сиверова. Во взгляде воина не было благодарности. Но, было нечто большее. Понимание и признание. Воин повернулся к Великой Канцлерше. — Сиверов был прав, — каждое слово Каспара било, словно гонг. — Дом Монеты держал меня в рабстве. Они наложили на меня клятву, исказив мою волю. Они лгали, а всё, что сказал Илья Сиверов — правда. Рабская хартия была незаконна. Ритуал проведён с нарушениями. А я... — он горько усмехнулся, — был марионеткой. Прошу прощения у Коллегии и... у тебя, Сиверов. Каспар снова посмотрел на Илью изучающим, почти пугающим взглядом. — Ты был прав. Они и нас, Дом Клинка, считают скотом. Расходным материалом. — Клинок сделал паузу, и следующая фраза прозвучала как главный вопрос в его жизни. — Но... что ты такое? Ты ведь не маг… И не простой клятворез. Ты... что-то другое. Ты видишь саму суть правил и заставляешь магию подчиняться логике. Кто ты? Сиверов ответить не мог. Он сидел, прикованный к стулу, истекая кровью и потом, балансируя на грани сознания. Но он всё слышал. В глазах, обращённых к Каспару, не было страха. Только усталая и горькая правда. Агриппина фон Хартиус степенно поднялась со своего места. Лицо Канцлерши казалось непроницаемой маской, но в глазах бушевала буря. Она видела, как рушится тщательно выстроенный порядок. Как юноша, почти мальчик, своим циничным, безжалостным умом поставил под вопрос основы системы. — Заседание суда приостанавливается, — голос был тихим, но абсолютно властным. — Илья Сиверов будет помещён под стражу Коллегии до вынесения окончательного вердикта. Свидетель Каспар Клинок — так же. Дело приобрело... новую сложность. Суд удаляется для совещания. Стража, на сей раз в синих мундирах Дома Щита, окружила Илью и Каспара. Их повели прочь, но уже без прежней грубости. Теперь оба были не просто преступником и свидетелем. Они находились в центре торнадо, который только начинал разворачиваться над Империей. Илья успел бросить последний взгляд на Ладу. Их взгляды пересеклись на мгновение. В глазах девушки он прочитал гордость. Сиверов не сломался и не сдался. Он заставил систему вздрогнуть, пускай лишь на миг. Но иногда одного мига достаточно, чтобы начался обвал.