Вся бездна ясновидения

Время для Нерифа потеряло свою обыденность. Оно шло не прямым потоком, а скорее неясной кашей, где будущее, настоящее и прошлое переплетались в очень странный узор. Но в последние лунные циклы один конкретный узор стал проявляться с навязчивой, пугающей частотой — тёмный, плотный, специфический узор, который он не мог ни разорвать, ни переткать заново. Это было не видение в привычном смысле. Не вспышка возможной гибели на поле боя или распутья политических решений. Это было ощущение. Полное, всепоглощающее, лишающее воли. Сначала — темнота. Не просто отсутствие света, а густая, бархатная, осязаемая пустота, которая давила на веки. Затем — жар. Исходящий не извне, а из почти что всей его шеи, где артерия горела под прикосновением чьих-то губ, а кадык слабо сдавлен полусогнутой ладонью, подстраивавшейся так, чтобы не повредить нежную часть тела, впервые принадлежавшее кому-то кроме Оракула. Горячее, почти обжигающее дыхание. И объятия. Не просто руки, а стальные тиски, которые обвивали его торс, прижимая спиной к чужой, невероятно сильной груди. Он не мог пошевелиться, не хотел — его тело становилось тяжёлым, податливым, предательски расслабленным в этой лишающей свободы хватке. А потом начинался ритм. Медленный, властный, интимный. Глубокий толчок, волна удовольствия, смешанного со стыдом и животным страхом, затем отступление — и снова толчок. Это был дуэт, в котором он был лишь ведомым, марионеткой, чьё тело откликалось на каждое движение партнёра с пугающей готовностью. И сквозь этот ритм, сквозь жар и темноту, прорезался шёпот. Низкий мужской голос, который шептал где-то в сантиметре от его уха: «Ты только мой». Фраза была не страстной, а констатирующей. Словно страшный приговор, обрекающий Нерифа на вечность, к которой он, почему-то, рефлекторно проявляет интерес. Оракул вырывался из видения с резким вздохом, как будто всплывая с глубины. Его пальцы дрожали, касаясь собственной шеи, пытаясь стереть призрачное ощущение. Кто? Кто это мог быть? Он мысленно перебирал всех, с кем пересекался его путь. Воины, маги, древние существа... Мужчины. Он свел общение с ними к минимуму, необходимому для поддержания равновесия в мире. Затем сократил круг ещё больше, до узкого круга доверенных лиц — и все они были женщинами. Он даже пытался заглянуть в будущее, где его союзницами были лишь они. Но видение не менялось. Оно приходило снова и снова, неизменное в своей сути. Темнота. Жар. Ритм. Шёпот. Оно стало его личным проклятием. Парадоксом, который он, вещатель истин, не мог разрешить. Он видел судьбы миров, но не мог увидеть лицо того, кто держал его в своих объятиях. Он чувствовал прикосновение, но не мог определить его источник. Это будущее казалось не просто вероятным — оно чувствовалось неизбежным. Как струна, натянутая самой Судьбой, и он уже слышал её зловещий гул. Однажды, после особенно яркого видения, заставшего его за изучением древних свитков, Оракул отшвырнул волшебный шар, который показывал лишь туманные образы. Шар покатился по полу со звонком грохотом. «Это не предсказание, — холодно прошептал он в тишину своей обители. — Это обещание. Или угроза.» Он подошёл к окну, глядя на звёзды, выстроившиеся в узоры, которые он читал как открытую книгу. Но среди этих ясных линий его собственное будущее было единственным тёмным, нечитаемым пятном. Пятном, из которого доносился шёпот. «Ты только мой». И самое ужасное было то, что в глубине души, под слоями страха и сопротивления, Оракул начинал с нетерпением ждать следующего видения. Жаждать того самого горячего прикосновения и того ритма, что лишал его дара провидца и возвращал к простому, немощному телу. Он боролся с судьбой, но судьба, как оказалось, готовила для него не битву, а объятия. И это пугало его куда больше, ведь природа войны Нерифу понятна куда яснее, чем интимная близость. Тем не менее, он нашёл выход в том, к кому он планировал обращаться лишь на крайний случай. И хотя его смущал тот факт, что сей персоной был мужчина, Оракул не мог сообразить другой вариант. Имя пришло к Оракулу, как и всё знание — не из памяти, а из потока вероятностей. Нактрис. Оно прозвучало в его сознании в тот момент, когда мужчина в простом, но безупречном плаще остановился у входа в его обитель, будто заранее зная, что его ждут. Хотя мужчиной это существо назвать сложно. Все элементы где могла проступать кожа скрыты длинной робой, а бездна под капюшоном, из которой глядели два пурпурных светящихся глаза, была слишком тёмной даже в свете дня чтобы оставить сомнения в том, что псионик — не человек. Нактрис не был воином. Его сила была не в грубой мощи, а в тишине, что исходила от него. Сила была в его взгляде — спокойном, проницательном, видевшем не будущее, а саму ткань настоящего, все его трещины и изломы. «— Твой разум кричит, провидец, — произнёс Нактрис, его голос был тёплым и бархатным, подозрительно подобно тому шёпоту из видений. — Он запутался в нитях, которые сам же и спрял. Я могу помочь их распутать.» Нериф не стал спрашивать, откуда он знает. Он лишь молча отступил, позволяя войти. Отчаяние стало сильнее осторожности. Первый сеанс был подобен погружению в ледяной родник. Оракул сидел на полу, скрестив ноги, а Нактрис стоял позади него. Тёмные пальцы умбро-подобного существа коснулись его висков — лёгкое, безобидное прикосновение. «— Расслабься, Нериф. Отпусти.» И тогда он почувствовал это. Не грубое вторжение, а плавное, уверенное течение. Сознание Нактриса входило в его разум, как чистая холодная вода входит в мутный пруд. Оно омывало его, смывая липкую паутину навязчивых образов. Тёмные объятия ослабевали, горячий шёпот затихал, уступая место безмолвной, кристальной ясности. Впервые за долгие недели его собственная голова стала принадлежать только ему. Это было блаженством. Возвращением домой. «— Готово, — тихо сказал Нактрис, убирая пальцы.» Оракул перевёл дух, ощущая лёгкость, граничащую с пустотой. Он был чист. Свободен. Но свобода оказалась зыбкой. Уже к вечеру тень видения начала подкрадываться к краям его сознания. К следующему утру призрачное прикосновение на шее снова стало ощутимым, а шёпот — слышимым. Отчаяние накатило с новой силой. Он снова позвал Нактриса. И снова те же пальцы, тот же поток прохлады, то же блаженное освобождение. Так родился ритуал. Новый, наложенный поверх старого проклятия. С каждым днём промежутки между «очищениями» становились всё короче. Ясность, которую дарил Нактрис, была подобна наркотику — интенсивная, прекрасная и недолговечная. Без неё реальность казалась Нерифу серой, шумной и невыносимой. Его собственный дар начинал казаться ему проклятием, а единственным противоядием был псионик. Ритуал менялся. Сначала Оракул сидел. Потом стал вставать на колени — так было удобнее для Нактриса, который был выше. Это положение, унизительное и покорное, почему-то не смущало его, а наоборот, кажется, углубляло чувство освобождения. Он подставлял свой лоб, этот источник его пророческого дара, словно прося выжечь из него всё лишнее, всё нечистое. «— Пожалуйста, — прошептал он однажды, и в его голосе звучала не просьба провидца, а мольба наркомана. — Они снова здесь. Выгони их.» Сильные пальцы Нактриса погрузились в его диадему, фиксируя голову. Прикосновение было твёрдым, почти властным. «— Закрой глаза, Нериф. Отдай это мне.» И он отдавал. Свободно, жадно. Он отдавал ему свои кошмары, свои самые постыдные видения, свою тьму. И в момент, когда сознание Нактриса сливалось с его собственным, выметая весь хлам, Оракул ловил себя на мысли, что это прикосновение — реальное, твёрдое, контролирующее — было единственным, что не пугало его. Оно было якорем в бушующем море его пророчеств. Он не видел выражения лица Нактриса в эти моменты. Не видел лёгкой, почти незаметной улыбки, тронувшей губы псионика, когда тот чувствовал, как трепещет его разум. Нериф не задавался вопросом, почему Нактрис всегда был рядом, всегда готовый прийти на помощь. Он был слишком занят тем, что жаждал следующей дозы покоя, которую мог дать только этот человек. Он боролся с одним видением плена, даже не подозревая, что добровольно вступил в другой. Более изощрённый, более милосердный на вид и, возможно, куда более опасный. Однако Нерифа не покидала одна мысль, почти напрямую связанная с его кошмаром и подозрительным псиоником, который его лечит. Сомнение родилось тихо, как трещина в хрустале шара. Во время одного из сеансов, когда сознание Нерифа уже плыло в умиротворяющем потоке Нактриса, он уловил отзвук. Оборот интонации, низкий резонанс, скользнувший по краю восприятия. Это было эхо. Эхо того самого шёпота из его видений. Оракул резко дёрнулся, чуть не разорвав контакт. — Твой голос. — выдохнул он, сердце бешено заколотилось в груди. — Он... похож.» Пальцы умброида на его висках не дрогнули. Псионический поток не прервался, лишь слегка усилился, успокаивая вспышку паники. « — Успокойся, Нериф. Твой разум ищет уловку. Это естественно — цепляться за того, кто приносит облегчение. — Его голос был медовым, полным разумного сочувствия. Он мягко высвободил пальцы, и Оракул почувствовал, как ясность покидает его, оставляя привычный смятенный ужас. — Возможно, у тебя жар. Или же... — Нактрис сделал паузу, его взгляд стал задумчивым, почти печальным. — Мои частые вмешательства нарушили хрупкий баланс твоего дара. Твой разум, пытаясь восстановить порядок, начал проецировать образ угрозы на того, кто рядом. Я стал для тебя и спасителем, и... центральной фигурой твоего кошмара. Прости меня.» Это звучало так логично. Слишком логично. Нериф, чья жизнь была построена на логике предопределённостей, хотел в это верить. Но догадка, раз родившись, пустила глубокие корни. Он начал следить. Не как влюбленный, а как учёный, изучающий губительный для себя феномен. После каждого сеанса «очищения» он замирал, вглядываясь в оставшиеся в памяти обрывки видений. И с изумляющей ясностью осознал: с того момента, как в его жизни появился Нактрис, образ таинственного незнакомца в темноте полностью исчез. Не стало ни грёз о сильных руках, ни намёка на интимный ритм. Его проклятие трансформировалось. Теперь это была всепоглощающая, физическая потребность в прикосновении именно Нактриса, в звуке его голоса, в псионической прохладе, которую только он мог даровать. И что самое парадоксальное и пугающее — в своих реальных мыслях и воспоминаниях о Нактрисе не было ничего, кроме благодарности и трепета перед его силой. Ни намёка на страсть, на насилие, на ту тьму, что являлась ему в пророчествах. Это было словно два абсолютно разных человека: один — спокойный спаситель в реальности, другой — властный захватчик в будущем. Нериф понял. Это не было совпадением или искажением. Это была причинно-следственная связь, более страшная, чем любая мистическая судьба. Его отчаянное сопротивление видениям, его попытки убежать от того будущего с помощью Нактриса... они-то и вели его к нему по самому прямому пути. Каждое «очищение» было шагом навстречу. Каждое коленопреклонение — репетицией покорности. Каждое прикосновение — укреплением той самой связи, что в итоге должна была вылиться в горячее прикосновение на его шее. Он боролся с тенью, а сам всё глубже загонял себя в ловушку, стены которой были выстроены из его же страха и отчаяния. В тот вечер, когда эта истина озарила его во всей своей неотвратимости, Нериф не стал звать псионика. Он сидел в темноте своей башни, дрожа от напряжения, вцепившись в ручки кресла, пытаясь перетерпеть нарастающий шквал навязчивых ощущений. Он видел это будущее — не как туманную возможность, а как единственную, кристально ясную линию. Линию, в конце которой стоял Нактрис. Не спаситель, а тот самый мужчина. Тот, чьи объятия будут стальными тисками, чей триумфальный шёпот «Ты только мой» будет звучать не как угроза, а как констатация свершившегося факта. И он понял, что это будет неизбежно. Не потому, что такова судьба, а потому, что он сам, своим сопротивлением, своим добровольным рабством у «лекарства», сделал это неизбежным. «Опустив голову на холодную каменную стену, Оракул прошептал в темноту, обращаясь к призраку своего будущего: — Так это ты.» Тишина в башне была густой, звенящей. Нериф стоял посреди своей библиотеки, но свитки и кристаллы не видел. Он видел только Нактриса, который переступил порог без приглашения. Дверь закрылась сама собой, с тихим, но окончательным щелчком. « — Ты не звал меня, Нериф, — голос псионика был спокоен, как всегда, но в нём появились новые, стальные нотки. — Но я почувствовал твой зов. Зов отчаяния. Признания. Как будто я должен прийти именно в этот момент, когда ты сам для себя раскроешь карты.» «Оракул попятился, спиной наткнувшись на край стола. — Уходи, Нактрис. Я всё знаю.» « — Знаешь? — Нактрис сделал шаг вперёд, его движения были плавными и неотвратимыми, явно не человеческими, подчёркивая что в эту ночь он станет максимально отдалённым от человеческой природы. — Ты ничего не знаешь. Ты только предчувствовал. А сейчас... сейчас ты это почувствуешь.» Он не стал применять силу. Не было никакого псионического толчка, никакой магии. Только чистая, неоспоримая физичность. Он подошёл вплотную, и Нериф замер, парализованный не страхом, а тем самым предательским ожиданием, что глодало его неделями. Руки псионика поднялись, и пальцы коснулись его шеи. Горячие. Точно такие, как в видениях. Жар прожигал кожу, заставляя сердце биться в горле. « — Видишь? — тихо прошептал Нактрис, и его голос, этот бархатный инструмент спасения, теперь обрёл ту самую интимную, властную окраску, что преследовала Нерифа. — Ты уже мой. С того самого дня, когда ты впервые упал передо мной на колени.» Он наклонился, и его губы коснулись кожи у самого уха. Дыхание было горячим, влажным. « — Ты думал, ты использовал меня, чтобы очистить свой разум? — продолжил он шёпотом, пока его руки скользили вниз, обвивая торс Оракула стальными объятиями, которые медленно и незаметно снимали с него слои одежды. Нериф не сопротивлялся. Его тело, помнящее каждое прикосновение, каждый сеанс, предательски обмякло, прижимаясь спиной к телу казалось бы бесформенного существа. Тёмное, горячее, прочное. Точь-в-точь как в пророчествах. — Это я использовал тебя. Я вплетал себя в твоё будущее. Ниточка за ниточкой. Пока ты сам не стал жаждать того, от чего бежал.» Он развернул Нерифа, прижал его к столу, отшвырнув хрустальный шар и свитки. Мир сузился до бархатной тьмы за закрытыми веками, до жара на шее и до крепких, неумолимых рук, которые перестали быть спасительными и стали... захватническими. « — Ты только мой, — прозвучал шёпот. Уже не в видении, а в реальности, прямо в ухо, низкий и безраздельно властный.» И когда началось то самое, ритмичное, интимное вторжение, Нериф не кричал. Он издал долгий, сдавленный стон, в котором смешались боль, стыд и... извращённое, всепоглощающее облегчение. Пророчество сбылось. Проклятие исполнилось. И в этом исполнении была ужасающая, изломанная целостность. Его тело, так долго бывшее ареной борьбы, наконец-то обрело покой не в сопротивлении, а в капитуляции. Каждый толчок, каждый шёпот «мой» на горячей коже закреплял эту реальность. Он был его. Не по принуждению, а по праву созданной зависимости, по праву тщательно сплетённой ловушки, в которую он сам, добровольно, делал шаг за шагом. В конце, когда всё затихло, Нериф лежал, прикованный к ложу весом чужого тела и тяжестью свершившегося. Нактрис провёл рукой по его влажному лбу, почти с нежностью. «— Теперь твой разум действительно чист, — сказал он, и его голос снова стал спокойным, каким был во время сеансов. — В нём есть только я. И это... навсегда.» И Оракул, провидец, знавший тысячи возможных будущих, понял, что его собственное будущее на этом и закончилось. Осталась только одна, неизменная реальность. Реальность, в которой он был только его. И в ужасающей тишине своего сердца он признал, что в этом был свой, извращённый, мучительный покой. Спустя время, когда первый шок и жгучий стыд уступили место холодному, ясному анализу, Нериф смог наконец оценить ситуацию со своей провидческой отстранённостью. Он получил урок. Суровый, личный и унизительный, но — урок. Главный закон пророчеств, который он, мастер предвидения, позабыл: навязчивое видение, которое провидец отчаянно пытается избежать, обладает самой мощной силой притяжения. Своим страхом, своим сопротивлением, он сам выстроил рельсы, по которым его сознание примчалось прямиком к этому будущему. Он был архитектором собственного падения, а Нактрис — лишь искусным прорабом, воспользовавшимся готовым планом. И оглядываясь назад, он с почти что благодарностью понимал: он отделался малой кровью. Ценой была его невинность — не физическая, а та самая, метафорическая невинность Оракула, верившего, что его дар служит лишь высшим силам и истине, а не его личным, потаённым демонам. Он нарушил все неписаные традиции и законы своей родной планеты, с которой его, впрочем, изгнали задолго до этого. Что значил этот новый, личный позор по сравнению с изгнанием, которое он уже пережил? Ничего. Это было падение, но не в бездну, а на следующую, более твёрдую и гораздо менее иллюзорную ступень. Псионик, его... соблазнитель и тюремщик, вряд ли станет кому-то рассказывать. Нактрис вёл такой же отстранённый образ жизни, и его победа была слишком ценной и интимной, чтобы делиться ею с кем бы то ни было. Весь позор, вся горечь поражения — существовали лишь в пределах его собственного сознания. Они были подкреплены лишь личным, сокрушительным чувством утраченного достоинства. А с потерей достоинства, как выяснилось, можно жить. С ним можно даже смириться. Самое главное, что при ином раскладе, в другой ветке вероятностей, которую он смутно угадывал, это могло закончиться куда печальнее. Он мог отдать свою жизнь — буквально. Сойти с ума, разорвать связи с реальностью навсегда, стать пустой оболочкой, одержимой одним лишь видением. Или же его отчаянное сопротивление могло привести к вспышке силы, уничтожившей бы и его, и виновника его мук. Вместо этого он был жив. Цел. И, как это ни парадоксально, его разум был наконец спокоен. Проклятые видения прекратились. Их место заняла тяжёлая, неоспоримая реальность. Реальность, в которой он принадлежал Нактрису. Но в этой реальности он больше не был игрушкой в руках неведомой тёмной силы. Он знал имя своего захватчика. Он понимал механизм своей зависимости. И в этом знании заключалась новая, горькая форма свободы. Иногда, ловя на себе спокойный, владеющий пурпурный взгляд, Нериф думал, что, возможно, это и была не худшая из его судеб. Просто... единственно оставшаяся. И для провидца, видевшего тысячи путей, осознать это — и было самым важным уроком. С другой стороны будущее могло быть куда лучше... Или куда хуже. Сравнивая вероятности и события, происходящие в разных версиях, нередко может заболеть голова, а это явно последнее о чём Оракул теперь должен беспокоиться.