Ниже ватерлинии

Музыка орет так громко, что не слышно даже собственные мысли. Я оглядываюсь: вокруг мельтешат выпускники, сплошь напомаженные и надушенные девушки и такие же расфранченные парни в отглаженных костюмах. Где-то здесь, в этой толпе, затерялся и мой Джеймс: белоснежная отутюженная рубашка среди сотен таких же надулась пузырем на спине после первого же танца, а волосы растрепались. Так странно думать о Джеймсе, добавляя к имени «мой», это звучит одновременно непривычно и волнующе. Завтра приглашенные репортеры назовут вечеринку по случаю выпуска из Карни главным событием месяца, опубликовав тщательно отретушированные фотографии на первых полосах газет с крикливыми заявлениями о блестящем будущем. И ведь ни слова неправды. Джеймса давно ждет квартира в Вест Виллидж, возможно, мне доведется там побывать. Меня толкают, и я отхожу к перилам, где мутные воды Гудзона тихо плещутся о борт яхты в кромешной тьме. Рядом со мной родители Саймона бурно обсуждают очередной экопроект. Несчастный Саймон зажат между ними, и с тоской глядит на воду, мечтая о спасении. Несмотря на то что вечеринка объявлена для выпускников, мистер и миссис Квик посчитали уместным появиться на яхте, хотя их сыну остается еще два года учебы, при условии, что Саймон вообще окончит университет. С его расхлябанностью и беспечностью он запросто может бросить студенческую скамью и уйти в отрыв. Но родители Квика здесь, причем в довольно странных одеяниях: нечто среднее между сари и халатом на ней, выцветшее пончо на нем, в бороду вплетены разноцветные ленточки. Саймон определенно заслужил кого-то получше двух престарелых хиппи, но у него хотя бы, есть предки. Я вздыхаю, думая о том, что сказали бы мама с папой, окажись они тут, и увидев все это великолепие. Папа бы наверняка принялся ругать зажравшихся капиталистов, не забывая угощаться пивом, а мама… Мама пыталась бы его утихомирить. Я нервно сглатываю подкативший к горлу комок и приказываю себе не плакать. Только не здесь. Они бы мной гордились. Во всяком случае, мне отчаянно хочется в это верить. Страшная правда заключается в том, что на самом деле я не знаю, что бы они сказали и сделали. Время стирает их из моей памяти так же, как река Гудзон уносит мелкий мусор все дальше от берега. Я не помню их лиц, несколько старых пожелтевших фотографий не в счет. Я не помню звук маминого голоса и запах папиного одеколона. Школьный психолог как-то сказал, что любую травму можно и нужно проработать, и посмотрел на меня усталым взглядом почасового специалиста из государственной школы на самой низкооплачиваемой из возможных ставок. Я пыталась. Слушала подкасты с родственниками погибших. Читала молитвы на пару с Ба. Это, кстати, был любопытный опыт. Ба верит в Иисуса, хотя я не знаю, как в ее картине мира любовь к всевышнему монтируется с трагической смертью собственной дочери, не говоря уже об инвалидной коляске. После случившегося я была готова стать яростной атеисткой и стала бы, не желай я расстраивать Ба еще сильнее. Мои родители умерли, и я ничего не могу поделать. В многочисленных интервью родственники пострадавших часто говорили о знаках. Ронни никогда не целовал меня на прощание, но в то утро я утонула в его объятиях… Мне не хотелось отпускать Сару одну, я словно чувствовала приближающееся несчастье… Когда моих родителей не стало, я не догадывалась ни о чем. Тем утром, когда грузовик сбил их маленький седан, снес его в кювет, как какую-то жалкую мошку, я штудировала учебник по тригонометрии. Я не помню их последних слов. Это была обычная поездка за продуктами, ничто не предвещало беды. Когда к нашему домику подъехала полицейская машина, я ничего не почувствовала. Ба заплакала, Картер закричал. А я просто отрешенно думала, что известие об их смерти сродни информации о том, что долгожданный отель, к которому ты добирался не одни сутки, оказался закрыт, и придется идти назад, сквозь шторм и непогоду. Боль пришла позже, осела желтой волной тоски где-то внутри ниже ватерлинии, и лишь изредка я позволяла ей подниматься, захлебываясь отчаянием. Как сейчас. — Джейни? Толпа выплевывает Джеймса прямо на меня: рубашка не просто помята, но расстегнута, пуговица болтается на тонкой нитке возле воротничка. Для довершения образа выпускника в отрыве не хватает отпечатка губной помады на шее. Ну, тут уж я постараюсь. — Веселишься? — я пытаюсь улыбнуться. Это его вечер, и я не намерена портить праздник своим кислым видом. — Теперь да. Он по-хозяйски берет меня под руку и ведет сквозь толчею на корму. — Здесь мои родители, — кричит он мне в ухо. — Хочу поздороваться. Миссис и мистер Крест стоят возле бара. Скучающий вид, поджатые губы, легкое постукивание пальцев по барной стойке. Отец Джеймса выглядит пародией на пресыщенного жизнью бизнесмена, волей случая оказавшегося в эпицентре праздника. Миссис Крест потягивает мартини, на салфетке перед ней аккуратно выложены коктейльные оливки. При виде сына она проворно отставляет бокал в сторону и обнимает Джеймса, попутно поправляя сбившийся воротничок и застегивая пуговицы. Игра в заботливую мать ей почти удается, образ завершает настороженный взгляд в мою сторону. «А ты еще кто такая, — говорит он весьма красноречиво, — тебе тут не место». Я усмехаюсь. Это мы еще посмотрим. Пока я размышляю о перспективах совместного проживания с Амелией Крест, отец Джеймса что-то выговаривает ему с хмурым видом. Я сосредотачиваюсь и слышу: — Ситуация с Роузвудом не лезет ни в какие ворота, о чем ты только думал. Как староста ты полностью провалил… — У мальчика выпускной, давай не сейчас, — пробует вмешаться миссис Крест, но ее муж раздраженно отмахивается: — Нет, именно сейчас. Это безответственно с твоей стороны, Джеймс. Я украдкой кошусь на своего парня. Он стоит с застывшим лицом, лишенным всякого выражения, молча слушая понукания. На коже между бровями залегла тонкая складка, появляющаяся каждый раз, стоит Джеймсу понервничать. Я чувствую, как меня затапливает ярость. Неужели его папаша не понимает, что сейчас не время и не место? — Джеймс — лучшее, что случалось с Роузвудом. — говорю я прежде, чем успеваю взвесить все риски и подумать о последствиях. — Что? — отец Джеймса отрывает взгляд от сына и, кажется, впервые замечает мое присутствие. — Что вы можете знать об этом, мисс…? — Монро. — Я делаю шаг вперед, почти упираясь подбородком в грудь старшего Креста. — Джейни Монро. Я жила в Роузвуде, и поверьте, Джеймс сделал все, что было в его силах. — Ах, так это та самая мисс Монро, — тянет отец Джеймса. Интересно, кто и что именно ему обо мне рассказал. Но на самом деле плевать. Я не хочу, чтобы кто-то испортил вечер Джеймсу. И если понадобится выступить щитом между ним и его родителями, то я это сделаю просто потому, что хоть у кого-то на этой чертовой яхте должно быть настроение выше уровня ватерлинии. — Она моя девушка, — произносит Джеймс, делая шаг вместе со мной. В его голосе звучит плохо скрытая угроза. Это Джеймс, которого я узнала, только поступив в Карни: с трудом сдерживаемое презрение и обещание вцепиться в глотку собеседника мертвой хваткой, если вовремя не уйти с дороги. Отец и сын молча буравят друг друга взглядами. Где-то за спиной мужа миссис Крест заламывает руки, невольно раздавив пальцами выложенные перед ней оливки. — Хорошо, — наконец говорит отец Джеймса. — Развлекайся. Он отворачивается. Джеймс сухо кивает и уводит меня к перилам. Яхта медленно подплывает к статуе свободы. Я молчу, чувствуя, как рука Джеймса многообещающе соскальзывает с моей спины на бедра. В голове вдруг звучит голос Хлои: «Ты же понимаешь, что он расстроен и раздосадован стычкой с отцом, а секс — всего лишь один из вариантов перенаправления негативных эмоций? Вам стоит поговорить о произошедшем». Представляю, как разозлится Джеймс, заведи я сейчас беседу о проработке травм и принятии себя. Ценность слов порой преувеличивают, иногда нужно просто позволить вещам идти своим чередом. Мысленно я уже вижу, как мы спускаемся в каюту, отчаянно целуясь и сдирая друг с друга одежду. — Джейни, — шепчет вдруг Джеймс. И все, больше ничего. Мое имя повисает в прохладе ночи над головами, когда я его обнимаю. За нашими спинами раздаются радостные возгласы: яхта встает напротив статуи свободы. Пылающий факел в ее руке подсвечивает наши уставшие лица. Я закрываю глаза, представляя, как мы с Джеймсом стоим на корме все лето, осень и зиму. Ветер швыряется в нас листьями, заметает снегом, река тихо стучит в обшивку яхты. Но рядом с ним на удивление не страшно. Если я — щит, то Джеймс — рука, что его держит. Я всматриваюсь в мутные воды Гудзона под нежным взглядом моего парня, и желтая волна печали отступает, опускаясь ниже ватерлинии в последний раз.