Непредвиденное обнажение.

      Уэнсдей, как всегда, была предельно лаконична, что было для нее совершенно естественным. — Телефон. Домашнее задание. Ее голос звучал ровно, словно отточенный до мелочей, без тени эмоций, но в нем все же читалось скрытое нетерпение и лёгкая настороженность. Она протянула руку, ожидая, что Энид быстро найдет нужный файл, который мог бы ей понадобиться в данный момент.              Энид, с присущей ей суетливостью и немного нервозностью, засуетилась. — Ой, да, конечно! Секундочку, я сейчас, — Она начала лихорадочно перебирать галерею на своем телефоне, ее пальцы мелькали по экрану с быстротой, которую только девушка могла бы продемонстрировать в таком состоянии. Внезапно она замерла на месте, ее глаза расширились от ужаса и недоумения.              — Ой! – вырвалось у нее в панике. Вместо аккуратно сфотографированного листа с заданиями, на экране телефона красовалось селфи Энид. И не просто селфи, а восьмерка! На нем отчетливо виднелся ее подтянутый пресс, результат долгих тренировок, о которых она так любила болтать и в которые вкладывала свою душу.              Уэнсдей, которая уже приготовилась к скучному перечислению параграфов и типичным школьным задачам, застыла в недоумении. Ее взгляд, обычно холодный и оценивающий, на мгновение задержался на экране. В нем промелькнуло что-то, что могло бы быть воспринято за легкое удивление, если бы кто-то осмелился так интерпретировать ее непроницаемое лицо.              Энид, покраснев до кончиков ушей от смущения и стыда, резко дернула рукой, пытаясь перелистнуть фотографию. — Нет-нет-нет! Это не то! Вот, вот домашнее задание! – затараторила она, показывая нужный снимок, надеясь, что это закроет неловкость.              Но Уэнсдей уже не слушала. Ее взгляд все еще был прикован к тому, что она увидела. В ее голове, словно навязчивая мелодия, начала зазвучала строчка из какой-то старой песни, которую она, казалось, слышала в детстве: «Дай мне посмотреть."              Она не знала, почему именно эта фраза всплыла в ее сознании. Возможно, это было связано с неожиданным зрелищем, резко нарушившим привычный ход вещей и привычные паттерны восприятия. Или, может быть, в этом странном, нехарактерном для нее порыве, она почувствовала что-то вроде... любопытства? Это удивительное состояние, которое она редко допускала в свою жизнь. В самом себе, она даже ошибочно решила, что не может это быть.              — Дай мне, – повторила она тихо, почти про себя, глядя на Энид, которая теперь нервно теребила край своей футболки, краснея и стесняясь этой незапланированной ситуации. В этот момент, среди хаоса школьных заданий и неловких случайностей, Уэнсдей Аддамс почувствовала, как ее мир стал чуточку... интереснее. И это было, пожалуй, самое необычное и необычное ощущение за последнее время, которое заставляло ее задуматься над всем происходящим вокруг.              Ее взгляд, обычно сосредоточенный на деталях, которые могли бы послужить основой для очередного мрачного изобретения или плана мести, теперь блуждал, словно пытаясь уловить ускользающую суть увиденного и мечты, которые таились в глубине ее сознания. Дай мне посмотреть, – снова прошептала она, и на этот раз в ее голосе прозвучала нотка чего-то, что можно было бы принять за задумчивость, если бы не ее вечная непроницаемость к окружающим эмоциям. Она не была уверена, что именно в этом изображении привлекло ее внимание. Возможно, это была неожиданная демонстрация физической формы, столь далекой от ее собственных, более интеллектуальных, но менее телесных устремлений, с которыми она всегда была в мире. Или, быть может, это было само проявление неловкости Энид в этой ситуации, ее искреннее смущение, которое, как ни парадоксально, вызвало в Уэнсдей нечто отличное от привычного презрения к окружающим.              Она медленно отвела взгляд от телефона, который Энид теперь крепко сжимала, словно тот мог взорваться от стыда или стеснения. Уэнсдей посмотрела на Энид, и впервые за долгое время в ее глазах не было той ледяной отстраненности, которая обычно их наполняла. Вместо этого там мелькнула тень чего-то более сложного, чего-то, что она сама не могла до конца расшифровать и понять. Это было похоже на внезапное открытие новой, неизведанной территории в ее собственном, тщательно упорядоченном внутреннем мире.              — Ты... тренируешься? – спросила Уэнсдей, и этот вопрос, произнесенный ее обычным монотонным тоном, прозвучал как откровение. Она не ждала подробного ответа, не искала оправданий или объяснений, как обычно. Ей было достаточно самого факта, что за этой вечной жизнерадостностью и неуклюжестью скрывается нечто, требующее усилий, дисциплины, чего-то, что выходит за рамки обыденного и известного.              Энид, застигнутая врасплох таким прямым и неожиданным вопросом, лишь кивнула, все еще краснея, как никогда. — Ну... да. Иногда. Для... здоровья и хорошего самочувствия, – проговорила она, запнувшись, и чувствуя себя неловко под пристальным, оценивающим взглядом Уэнсдей, который будто проникает в самую сердцевину ее существа.              Уэнсдей кивнула, словно принимая к сведению новую, неожиданную переменную в уравнении, которым для нее была Энид. — Понятно, – сказала она, и в этом простом слове было больше, чем простое подтверждение. Это было признание того, что даже в самых предсказуемых существах могут таиться неожиданные глубины и повороты в их жизни. И, возможно, в этом странном, нелепом моменте, когда случайное фото обнажило нечто большее, чем просто домашнее задание, Уэнсдей Аддамс почувствовала, что ее мир стал чуточку менее предсказуемым, а значит, и чуточку более интересным. И эта мысль, как и та странная мелодия, начала медленно, но верно пускать корни в ее сознании, отзываясь откликами, которые напоминали о том, что жизнь может быть совершенно иной.