Абсолютный ноль

Студенты оживлённо стекались в здание университета. Для Кери только недавно наступил второй учебный год. Хотя из-за болезни он не мог посещать учёбу нормально, а только сдавал зачёты, поэтому енот с нескрываемым восторгом шёл на пары. Сегодня день четвёртой пентрамены, последний рабочий день перед выходными. Но даже не это будоражило его до подрагивания хвоста и покалывания в подушечках лап. Именно сегодня одну из пар вёл профессор Дюнкол. Кери встретил его лишь однажды, когда сдавал зачёт по общей химии. В тот раз профессор обронил лишь несколько фраз своим безразлично-глубоким голосом, чем заставил затрястись поджилки студента. Аудитория встретила их прохладой и резким запахом озонированного воздуха, смешанным со сладковатым ароматом старой деревянной мебели. Кери забился на свою привычную заднюю парту, откуда мог видеть всё, оставаясь незамеченным, и замер в ожидании. Сердце колотилось где-то в горле. Ровно в назначенное время дверь открылась. В аудиторию вошёл профессор Дюнкол. Высокий, худощавый кот с невероятно яркой изумрудно-зелёной шерстью, испещрённой угольно-чёрными полосами. На нём был белый медицинский халат, надетый на бирюзовую майку, и простые чёрные штаны. На голове, словно диадема, покоились сварочные очки. Его движения были точными и экономными, без единого лишнего жеста. Он не посмотрел на студентов, а прошёл к демонстрационному столу и уставился на подготовленную аппаратуру. Его ярко-голубые глаза, холодные, как пламя газовой горелки, скользнули по приборам с бесстрастной проверкой. «Лекция по теории горения и опровержению флогистона начинается», — прозвучал его голос. Он был таким, каким Кери запомнил: низким, ровным и абсолютно лишённым тепла. Словно чтение технического мануала. Но что это было! Профессор не просто рассказывал — он действовал. С помощью пламени, серы и металлов он разыгрывал на столе настоящую драму идей. Он с безупречной логикой и скупыми, но точными жестами разбирал теорию флогистона, показывая её изящество и затем — её фатальные изъяны. Он говорил о горении не как о магии или разрушении, а как о строгом, подчиняющемся законам процессе. В его голосе, когда он описывал, как кислород пожирает топливо, не было ни восхищения, ни ужаса — лишь чистая, кристальная ясность факта. Кери ловил каждое слово, забыв дышать. Он впивался взглядом в тонкие пальцы в перчатках, ловко орудующие пробирками, в неподвижную позу профессора, в его ярко-голубые глаза, отражавшие вспышки пламени. В том, как Дюнкол говорил о страсти алхимиков к поиску философского камня, не было ни тени понимания этой страсти. Для него это была лишь цепочка ошибок, приведшая к полезным открытиям. Именно это сводило Кери с ума. Эта недостижимость. Эта абсолютная, монолитная самодостаточность, сравнимая с устойчивым химическим элементом. Профессор был как совершенная реакция — мощная, предсказуемая и протекающая в полностью закрытой системе. Когда прозвенел звонок, Дюнкол выключил горелку, которую только что демонстрировал, ровно так, как если бы кто-то перекрыл вентиль. Он снял перчатки, кивком головы ответил на нестройное «Спасибо за пару!» и направился к выходу. Кери, движимый внезапным порывом, вскочил и бросился за ним, сгрёб в охапку свои вещи. —Профессор! Профессор Дюнкол, разрешите вопрос! — выпалил он, запыхавшись. Кот остановился и медленно обернулся. Его взгляд скользнул по Кери, не задерживаясь, без малейшего интереса. Свет ламп выявил на мгновение неземной зелёный оттенок его шерсти. —Вопросы — в конце следующей лекции. В установленное время, — произнёс он. В его голосе не было даже раздражения. Пустота, как в вакуумной колбе. — Я… я понимаю. Просто ваша демонстрация с горелкой… она была невероятно наглядной, — попытался удержать его Кери, чувствуя, как горят его щёки под шерстью. Дюнкол посмотрел на него снова. На этот раз чуть дольше, секунду, не больше. Но в его глазах не вспыхнуло ни любопытства, ни одобрения. —Наглядность — это минимальное требование к хорошему эксперименту, — ответил он, поправил очки на голове. — Не более того. До свидания. Он развернулся и ушёл, его шаги были бесшумны, как у кошки. Кери остался стоять один в пропитанной химикатами аудитории, с бешено колотящимся сердцем и комом в горле. Профессор был холоден, как абсолютный ноль. И так же бесконечно притягателен. Енот понимал, что эта симпатия обречена. Но от этой мысли его хвост дёрнулся с новой силой, а в подушечках лап вновь закололо сладкое, мучительное предвкушение. Попытка вызвать реакцию в инертном веществе была безумием. Но он уже не мог остановиться.