Часть 1
1 октября 2025 г., 10:12
Блокада
Голод
6 августа 1941г.
Мне больно, но я должна это сделать... Должна описать смерть единственного человека, которого любила до конца его жизни.
Мой Гена...
Совсем недавно мы с ним прохаживались по Летнему саду, воздух был прохладным, несмотря на теплые лучи солнца, я укутывалась в шаль, пока мой Гена всё рассказывал, о предстоящей войне, а я не верила...
Никто тогда не верил, все твердили, что Германия — наш союзник, все верили Сталину.
Сейчас понимаю, что могла бы тогда сделать большее для него, чем просто поцеловать, если бы только я знала, что вскоре действительно придет война, и моего мужа заберут на фронт.
Он не был трусом, но в ту ночь он плакал, просил беречь дочь и никуда не уезжать из Ленинграда. Отвечать на его письма и ждать...
И я ждала и верила, что война вот-вот пройдет, что вернётся мой Гена живым и расскажет, как там на войне. Каково это — стоять с оружием в руках и защищать свою родину и семью...
Через неделю я получила письмо от командира 91 полка, что дезертировал мой муж, и сейчас его разыскивает военная полиция. В письме просилось не скрывать предателя, а сдать его на благо родины.
В тот день я сожгла этот напечатанный лист.
Я молилась богу, хоть и не верила в эти клятвы, которые ему произносила, не верила, что мой муж оказался предателем, он сбежал, в то время как соседская девочка Маша в 16 ушла в партизаны, об этом говорили все, я видела, как её мать, узнав об этом, начала покрываться белыми седыми волосами.
«Вернётся — я отрекусь от нее. Если же нет, то буду молиться о её душе, пока не помру.»
Молвила она, рыдая над обездоленной судьбой.
8 августа 1941г.
Про Гену теперь знают все, военный командир приходил ко мне на работу, прося моего начальника уговорить меня выдать мужа. Так стыдно мне никогда ещё не было, меня отчитывали как ребенка, говорили, что по закону военного времени меня и всю мою семью могут расстрелять...
Я молчала, только сейчас, придя домой, я могу рассказать это всё бумаге, пусть хоть что-то от меня останется, возможно нет, неправильно, я должна продолжать...
15 августа 1941г
Гена пришел ко мне на седьмой день, я не узнала его... Он был другим, с ожогами на лице, в дырявой грязной одежде, не похожей больше на человеческую. Мне оставалось только прикрыть рот рукой, чтобы сдержать рыдания.
Я понимала, что за ним скоро придут, но всё равно перевязала его раны, искупала и положила на чистое белье.
А потом стала ждать, через час за ним действительно пришли, грубо вытолкав, они вывели его из квартиры, я хотела последовать за ним, но меня остановили, сказав, что сообщат дату расстрела.
Катюша ничего не понимала: куда увели её отца, почему мама тихонько за печкой плачет, и почему дедушка, хмуро поджав брови, что-то печатает на машинке.
Катюша — это единственное, что осталось у меня от него. Моя светловолосая фея, не знаю, сможем ли мы дожить до конца войны...
17 августа 1941г.
Его расстреляли, на саму казнь мне не разрешили смотреть, а ведь я хотела быть с ним до самого конца! Грубо молоденький лейтенант меня оттолкнул, направив дуло пистолета прямо в грудь.
«Не подходи, нельзя. После расстрела увидишь своего муженька.»
Как бы я хотела быть с ним, стоять возле, обняв его и, взяв за руку, ждать вместе с ним часа смерти. Без него я не хочу больше чувствовать эту жизнь...
18 августа 1941г
Тело мне не отдали, они с каменным лицом смотрели, как я умоляла на коленях отдать его мне, но они не могут почувствовать эту жгучую боль утраты любимого человека, чувство женщины, потерявшей опору и отца своего ребёнка.
Лишь раз они позволили увидеть его перед погребением. Я дотронулась до его лица, мои пальцы горели, а его холодная кожа остужала их. На нём была улыбка, такая же, как в нашу первую встречу, лишь засохшее пятно крови в уголке губ выдавало, что он сейчас мёртв. Его тело походило на решето, всё было усыпано мелкими дырками. Я боялась к ним прикоснуться, не хотела, чтобы он снова почувствовал боль.
Домой я вернулась поздно, по пути мне казалось, что все люди на улице смотрят на меня с презрением и немного с жалостью.
«Вот, идёт жена предателя.»
Эта фраза преследовала меня всю дорогу до самой моей двери, пока я не повернула ключ и не открыла дверь, из которой уже торчала светлая голова моей дочери.
8 сентября 1941г.
Война... Теперь для меня это самое страшное слово, оно забрало у меня всё: мужа, работу и, как бы банальное это не звучало, репутацию... Я осталась ни с чем...
После смерти мужа, директор школы Анатолий Васильевич деликатно объяснил, что не может жена предателя своей страны работать учителем литературы...
« — Мария, что скажут родители когда узнают, кто обучает их детей ? Вы понимаете, что любой уважающий себя гражданин идёт сейчас... Да не просто идёт, бежит на фронт защищать нашу землю, наш народ. — Немного промолчав он продолжил. — Я понимаю вас, но такая у нас страна, в ней не место предателям, а вы жили с ним и любили его.»
Я написала по собственному желанию заявление, и теперь, когда к нам пришли карточки, я понимаю, какую глупость тогда совершила. Я оставила свою свою семью без хлеба...
Отец пока работает, всё-таки профессора физических наук не так просто уволить, мы берём его карточки и делим на пополам.
Помню, стою я в очереди на хлеб, а в это время воздушная тревога, и думается мне сейчас все разбегутся, а я первая в очередь стану, но люди только головы подняли на небо посмотреть и дальше стоят. Вот так теперь у нас, Гена, хлеб дороже собственной жизни... А бомбили сегодня очень сильно, говорят, почти в город немцы прорвались...
Не верю! Не хочу видеть их грязные сапоги на нашей чистой земле. Пусть лучше стреляют, убивают, но не быть им в нашем городе.
10 сентября 1941г.
Отца уволили, вот так, просто попросили больше не приходить, он пришел хмурый, но виду не подал, как ему тяжело, а я знаю — он думает, что это я виновата, зачем только повелась?..
Но я ведь не знала, что Гена струсит, и мы внезапно окажемся семьёй предателя. Отец снова сел за машинку и печатает без умолку свою доктрину.
Он просто мечтает стать доктором наук, доцентом. А теперь он лишь печатает и надеется, как и я, что скоро война закончится.
15 сентября 1941г.
Отоваривать карточки становится все тяжелее, отцу отдали последние в честь его прошлых хороших работ. Но этой еды слишком мало для нас троих.
Я стараюсь есть по одной картошине в день, хлеб оставляю отцу и дочери, она маленькая, как ей объяснишь, почему в небе жужжит, откуда такие страшные звуки, и почему рядом с нами насквозь пробитый дом? Она всё спрашивает, где её подруга Мира:
«Мамочка, почему она к нам больше не приходит? Ей разонравилась мои игрушки?»
Я смотрю в её кристально чистые глаза, и мне кажется, расскажи ей правду, что Мира погибла от снаряда, и её отец, теперь сошедший сума от горя, днями и ночами бродит по улице и всё зовёт её домой. Мне кажется, от этого её маленький невинный мир разобьётся... Неужели я, как мать, могу позволить ей страдать?
Тогда я впервые солгала своей дочери, потом это было всё чаще и чаще.
«Мира уехала с мамой в другую страну, она больше не вернётся.»
Говоря это, у меня появился ком в горле, я всё старалась его проглотить, старалась не подать вида, что вот-вот из моих глаз хлынут слёзы, и Катенька всё поймет.
Она ведь уже видела смерть, видела, как по улице замертво падает прохожий, как никто не спешит к нему на помощь, в этом нет смысла, война беспощадна.
Катя расстроилась, но не сильно, её больше волновало чувство голода, она постоянно выпрашивала у меня хоть крошку хлеба.
«Мамочка, ну дай ещё кусочек, животик не наелся.»
Я пишу всё это со слезами, самое страшное — это видеть, как твой ребенок пухнет от голода и ничего не смочь с этим поделать.
13 ноября 1941г
Вроде бы ещё осень, но холод пробирает до костей, мы потихоньку выживаем. Благо нас спасают соседи, Вера Павловна, директор хлебного завода, каждый вечер подпольно приносит нам кусок свежеиспеченного хлеба, я вижу в ее глазах страх, она отрывает этот кусок от миски неизвестного человека и отдает нам, так как у неё самой ничего нет.
Делает это она ради Кати я знаю, не будь она у меня, я бы уже погибла. Только она держит меня в этом мире, она заставляет в полу-осознанном состоянии искать еду и воду.
Я слышала, где-то варят суп из кожаных ремней и обуви, но свои кожаные туфли я продала на рынке за пакет молодого картофеля, и теперь моя голова раскалывается от мысли, что все вещи, что когда либо имели ценность я уже продала. У меня больше ничего нет, не понимаю, как мы дальше будем существовать.
7 декабря 1941г.
Отец сильно заболел, он больше не встаёт с постели, его постоянно лихорадит. Мне остаётся только прикладывать мокрую тряпку к его лбу, и просить милостивого бога сжалиться над нами.
Вчера немцы бросали с воздуха свои зазывающие листовки:
Жители Ленинграда !
Вы окружены со всех сторон. Всё теснее и плотнее сжимается вокруг вас железное кольцо германских и финских войск. Ваше положение безнадёжно.
Сдавайтесь!!!
Эту листовку я сохранила и положила в свою исписанную тетрадь, как напоминание, что это всё происходит в реальности.
9 декабря 1941г
Всё стучит и стучит метроном, а я смотрю на последние крошки на столе и жду, когда они превратятся в что-то съестное, может быть мясо, какое? Да любое, лишь бы оно было...
Вчера Вера Павловна умерла, у меня не было сил плакать над её холодным телом, мы с Катей положили её одеревеневшую от холода на санки и покатили домой. Всю дорогу Катя приговаривала «сейчас, тетя Верочка, тебе теплее станет». Придя, я прогнала дочь в комнату, п сама принялась оттаскивать тело, благо её квартира была открыта , как и все в нашем доме, так проще убегать от бомбежек, не знаешь ведь, куда может прилететь..
Вера жила одна, сын в армии, а муж скончался от тифа в концлагере в начале войны. Других её родственников я не знаю.
С трудом я положила её на кровать, вещи не стала снимать, хотя очень хотелось, теплые вещи сейчас на вес золота. Но я все же ещё человек, пусть и остались от меня лишь кости обтянутые кожей.
Еды в её доме не было, я облазила всё, шкафы оказались пустые. Видимо, она шла отоваривать карточки. Сил у меня больше не осталось, и я вышла, оставив её там.
Надо было бы обратится в специальную службу, но они не хоронят, а только сжигают тела, на нашей земле больше нет места, что бы захоронить человека как положено, их везут и обкладывают маленькими трупиками погибших детей с разных сторон, они как полено лежат и сгорают настолько быстро, что от них остаётся только горький черный, выедающий лёгкие и глаза дым.
Откуда я это все знаю? Месяц назад я стала свидетелем этот бесчинства. Как всегда, я отправилась искать хоть каплю зерна, что можно было хоть поживать. За выходом на набережную я увидела большой грузовик, солдаты грузили мёртвые тела, обмотанные пакетами, были и без них, просто застывшие в ужасе гримасы мёртвых людей.
Один из солдат молвил первому:
— Едем на пастбище.
— Сжигать? — уточнил второй.
Солдат просто кивнул, не сказав больше ни слова...
Вот так живёшь, а после смерти от тебя останется лишь дым, и тот быстро растворится.
15 декабря 1941г
Отец больше не отзывается, лежит и смотрит в потолок, прошлой ночью я думала, это конец, но он продолжает дышать и смотреть вверх, словно надежда его не покидает. С едой туго, но я нашла выход — мы сосем застывший берёзовый клей. Когда-то он был нужен отцу, и тот его хранил в кладовке на верхней полке. Как хорошо, что я о нем вспомнила...
Мне кажется, я схожу с ума... Даже сюда страшно писать мысли, которые посещают мою голову, а ведь раньше я была другой, никогда бы не подумала, что буду на самом дне, сидеть над тетрадкой, писать страшные слова, параллельно смакуя застывший клей.
Мне очень тяжело... Каждое утро я просыпаюсь с мыслями, что силы меня покидают, и я сейчас не смогу даже руку поднять. Но я встаю ради дочери, ради отца. Иду на колонку и набираю воды, потом тащу её домой, растапливаю буржуйку, грею воду и мою отца, потом дочь и себя. У многих есть вши, у нас нет, я делаю всё для этого... Господи, когда же это все закончится? Пусть сотрут Ленинград с лица земли, что бы эти мучения наконец-то прекратились... Боже милостивый, что же это я такое пишу...
20 декабря 1941г
Сижу в кресле, и чудится мне, что на столе стоит огромная тарелка с печёным картофелем, а рядом чуть поменьше, с нарезным хлебом. Они полны до краев, я протягиваю руку и хватаю лишь пустоту...
В январе, я всё ещё помню, как мы бегали кататься на санках, Гена тогда посадил Катюшу себе на шею, а сам съехал с горки. Не ценили мы тогда это время, любовь не берегли, всё было таким обыденным, словно оно останется таким всегда.
Весной собирали одуванчики и просто дышали всем, чем только можно: травой, цветами, вдыхали запах воды, сидя возле речки.
25 декабря 1941г
Нет у меня больше сил писать, почерк становится еле разборчивым, даже мне не удаётся и строчку прочитать.
31 декабря 1941г
Клей закончился, теперь Катюша лишь спит целыми днями, у меня же больше нет сил сходить за водой и хотя бы принести попить. Отец... Я думаю, он уже мертв, больше недели я не подходила к его кровати. Сама сижу на кресле и укрываюсь потрепаным одеялом, но даже оно не спасает меня от холода....
