Смотри сам

      — Семёнов, ты слушаешь вообще? — спрашивает Маркин во время совещания, почему-то без недовольства, с легким интересом даже. Паша сосредоточенно выдает в ответ «так точно, товарищ полковник» и старательно повторяет несколько последних фраз начальства, но спустя столько лет службы он это делает автоматически: запоминает информацию, особо не вдумываясь, если ничего важного не звучит. Так что Паша слушает, конечно, но так, на отвали, потому что мыслями находится совсем не на службе, всё его тело еще пребывает в той ласковой неге, которую ему дарил Фома прошедшей ночью. Паша немного расслаблен там, внизу, куда сначала проникали бережные смазанные пальцы и юркий влажный язык; у него ниже пояса нет ни одного местечка, где его бы ни коснулись и ни вылизали, ни оставили поцелуй, а потом Фома устроил Пашу на своих коленях и взял его сам, толкался в него долго и плавно, заставляя стонать в голос. Верхняя половина Пашиного тела точно так же не осталась без внимания, от середины живота до ключиц чувствительная кожа помнит прикосновения Фомы: его рук, губ и зубов, и Паша сегодня в футболке под джемпером. Обычно он не надевает два слоя одежды, в кабинетах достаточно тепло, но Паша уже достаточно ученый, чтобы знать, как именно его тело будет продолжать реагировать даже на самую небольшую мысль о случившейся близости: напряженные, тугие соски со следами укусов вокруг точно не должны быть достоянием общественности, но даже мягкой ткани потирающей их футболки достаточно, чтобы мелкие искры удовольствия рассыпались в груди. Паша даже в юности так себя не чувствовал после секса — но, оказывается, дело было именно в партнере, с Фомой ему всегда до невозможности хорошо. Однако Паше теперь крайне трудно работается, хотя он для разнообразия выспался: по его ощущениям, ночью прошло часа три с того момента, как он поцеловал прилегшего рядом Фому, и до того, как растянутый на его члене, изнемогающий от возбуждения Паша застонал громко и кончил, сжимая внутри себя крепкий ствол и пачкая свой живот семенем. Фома помог ему привести себя в порядок, уложил поудобнее, и Паша только тогда взглянул на время — была половина первого, но оргазм так разморил его, что Паша смог поплотнее завернуться в одеяло, устроить голову у Фомы на плече и сразу же заснуть. Утром он еле встал в семь пятнадцать, проспав все будильники, и чуть не опоздал на службу, а Фома уехал гораздо раньше, когда еще и светать не начало. Этим фактом Паша слегка раздосадован, ему хотелось хоть немного побыть с Фомой с утра, позавтракать вместе, прижимаясь к его плечу. Паша голоден до внимания Фомы, до его прикосновений и скучает по нему почти отчаянно — подобного он не испытывал ни с кем и никогда в жизни, а рядом с Фомой, под его бережными пальцами готов провести не одно тысячелетие, однако даже до возможности хотя бы снова увидеть его приходится пережить длинный день, который у Паши оказывается отдан бумажной работе. Бесконечные отчеты занимают его, трепетно-чувствительного и едва не возбужденного до неудобств в плотных штанах, до тех пор, пока около пяти вечера их не дергают в парк, где прямо напротив входа в офисное здание зарезали его же владельца — недостаточно, к Пашиному счастью, важного, поэтому Маркин не лютует со сроками раскрытия. И Паша возвращается домой без двадцати двенадцать, а не под утро, но Фома уже в постели: лежит, обняв подушку, и даже во сне он хмурится, весь напряженный. Паша знает, что без него Фоме вообще тяжело отдыхается: засыпает он трудно, снится ему всякая жуть, заставляющая вздрагивать и просыпаться, но он из-за своей сумасшедшей занятости обычно так мало спит, что старается использовать любую возможность отдохнуть и не провоцировать мигрень. Паша тихо радуется, что Фома перестал вскидываться на прикосновения, словно с начала их совместной жизни его внутренняя система «свой-чужой» постепенно выдала доступ одному лишь человеку, и Фома сейчас не просыпается, когда Паша осторожно присаживается возле него. С Фомой он очень бережен, гладит нежно по плечу и шее, по выбритому виску, перебирает волосы на макушке, шепчет ласковое в самое ухо, успокаивая и убаюкивая. Спящий Фома ощутимо выдыхает под рукой: разглаживаются грубые морщины на его лице, и он перестает стискивать зубы до выступивших желваков. Паша сидит с ним еще немного, продолжая поглаживать по голове и руке, — кошмары отгоняет, пока Фома не расслабляется совсем, не разжимает стиснутые пальцы, и Паша накрывает его одеялом по самую шею, подтыкает тихонько края. Каждая его клеточка все еще трепещет от одной мысли, что можно — так: приехать со службы в их общий дом, подняться в спальню и так мягко прикоснуться к глубоко спящему Фоме, а не заходиться от тоски в одинокой квартире. Паша и думать не хочет, как могло бы все сложиться, не забери он тогда Фому прямо от здания суда к себе домой: что-то в глубине души подсказывает, что они снова потеряли бы друг друга. Невеселые мысли довольно быстро отгоняет тот факт, что Пашино возбуждение никуда не делось: он успевает сходить в душ, слегка загнаться и даже лечь в кровать, но заснуть не выходит, особенно теперь, в непосредственной близости к Фоме. В темноте спальни Паша краснеет щеками, как только понимает, что его белье влажнеет над головкой, хотя он себя и пальцем не трогает, но одних бесстыдно накатывающих воспоминаний оказывается достаточно, чтобы член начал напрягаться и течь. Паша думает было пойти обратно в ванную, забраться снова под теплую воду и довести себя до оргазма неторопливыми движениями, но он не успевает и с постели сползти, как ощущает движение рядом, когда проснувшийся вдруг Фома со словами:       — Куда собрался? — ловит его поперек живота, чтобы уложить обратно на кровать, и забирается прямиком под резинку трусов. Паша стонет довольно и громко, когда его мокрый член оказывается сжат в сильных пальцах Фомы, который, однако, не торопится приласкать его. Вместо этого Фома лижет мелко Пашину шею под затылком, царапает зубами выступающий позвонок, целует в плечо. Раздразненный и стонущий Паша пробует толкнуться в его кулак, но Фома настойчиво придерживает его, обхватив живот другой рукой, не позволяя дернуться, и добрую минуту мусолит во рту Пашино ухо, прикусывает мочку и облизывает нежные хрящики. Паша в своих стонах сбивается на тонкие ноты — в том числе и от стыда, потому что он сейчас чувствителен до такой степени, что даже скользящий по завитку ушной раковины язык словно касается оголенных нервов, от чего Пашин член начинает еще больше истекать естественной смазкой на пальцы Фоме. Паша кожей чувствует его улыбку и думает, что вот теперь-то его точно потрогают там, где надо, но Фома вдруг приподнимается над ним, тянется к тумбочке, ощутимо вдавливая Пашу в матрас своим телом, и дыхание у Паши сбивается, он подрагивает от этой приятной тяжести. А его бедра слегка сводит в предвкушении, потому что он точно знает, что лежит в том ящике, из которого Фома достает сразу несколько вещей и снова ложится у Паши за спиной, не разрешая никак перелечь, и придерживает его за бок прежде, чем опускает руку и подтягивает Пашино колено к груди, чтобы ничто не мешало гладить его между ягодиц: сначала сухими пальцами, а потом Фома недолго возится со смазкой и возвращает их уже очень скользкими от густого лубриканта, толкается мягонько указательным, легко проникая внутрь. Паша подается навстречу, насаживаясь: ему мало, и он, откровенно говоря, хочет на член, но знает, что Фома уставший, его возбуждение очень слабое, — поэтому у него под рукой лежит еще и их изящная игрушка, маленький вибратор, чтобы каждый из них получил удовольствие от процесса. Фоме нравится быть на грани между активным участником и наблюдателем: он не увлекается с подготовкой, на радость Паше, которому вечно хочется всего и поскорее, растягивает его ровно настолько, чтобы осторожно ввести в него вибратор, привычно проскальзывающий до самого основания, от чего сам Паша, распаленный пальцами Фомы, тут же сжимается, стискивая игрушку внутри, и дергает бедрами, заставляя вибратор отреагировать на сокращение мышц и движение, чтобы его закругленная головка уперлась прямиком в простату, простимулировав ее до новых капель предэякулята, стекающих по Пашиному животу. Паша тянет руку к своему влажному члену, но Фома вдруг перехватывает его ладонь и тут же прихватывает игрушку за стоппер, прекращая любое ее движение и обрывая Пашин стон.       — Чш-ш, расслабься, — горячим шепотом просит Фома, и Паша снова стонет от одного только звука его голоса. — Полежи так, пусть он сам все сделает. А ведь Паша хотел просто помочь себе рукой, оказавшись в ванне, и лечь спать. Но так даже лучше: если он кончает нетронутым, от одной лишь внутренней стимуляции, то обычно вырубается почти сразу после и очень сладко спит потом, поэтому сейчас старательно терпит, пока Фома колдует с маленьким пультом, — и Паша заходится от удовольствия, словно прострелившего его от паха вверх по позвоночнику, когда игрушка начинает вибрировать и одновременно двигаться внутри него, толкаясь, словно живая. В свой далекий первый раз Паша не поверил, что этот просто выглядящий вибратор способен на подобное, но забыл все сомнения после первого же головокружительного оргазма. Паша, конечно, предпочитает, чтобы внутри него был член Фомы, длинный и достаточно толстый, чтобы Паша мечтал в очередной раз оказаться заполненным им, но сегодня выбирать не приходится — однако пытаться спокойно лежать с игрушкой, не сжимаясь намеренно и не трогая себя, просто невыносимо. Паше буквально жизненно необходимо напрячься, чтобы сокращение внутренних стенок заставило вибратор толкнуться резче — да, он реагирует на такое, — и изнывающий член требует самого крошечного касания к влажной головке, но Фома с недовольным ворчанием перехватывает Пашину руку: знает же, что Паша сам потом будет недоволен, если не сдержится.       — Лёш, — Паша почти задыхается на каждой букве его имени, стонет на гласных и растягивает согласные, потому что игрушка выдерживает строгий ритм, не замедляется и не ускоряется, и вроде бы каждый ее толчок задевает простату, но Паше все равно нужно, очень нужно…       — Так кончишь, — безапелляционно выговаривает Фома ему в шею, запечатывает свои слова на коже поцелуями и небольшими укусами; Пашино ухо горит от возбуждения, тонкого смущения и постоянно прихватывающих его сухих губ — Фома по-своему помогает Паше приблизиться к наслаждению в высшей его точке, и Паша заливается румянцем от того, как сильно он течет; игрушка чудесным образом стимулирует его внутри, каждым толчком упираясь в простату, и реакция соответствующая: живот, пах и правое бедро у Паши сплошь в каплях предэякулята, который на особенно метких попаданиях вибратора по маленькой набухшей железе выплескивается даже тонкими струйками, не только мелко капает. Паша весь в испарине, смаргивает пот с ресниц и слегка подвывает от осознания, что он полностью обнажен, а Фома в футболке и пижамных штанах; что в нем двигается беспощадная игрушка, подводящая его к яркому оргазму своими вибрациями и колебаниями, — а Фома не шевелится никак, держит в своих руках дрожащего и постанывающего Пашу, который переходит на вскрики, когда хитроумный девайс внутри, всё толкающийся и толкающийся, начинает еще и вибрировать прерывистыми волнами без закономерности, с разной скоростью и интенсивностью. Это сводящий с ума режим, но Паша его сам для себя настраивал в специальном приложении, чтобы он срабатывал непосредственно перед финалом, и кончает от него Паша так, что пару секунд ничего перед собой не видит, пока его твердый член продолжает выплескивать сперму ему на живот, словно Паша, по меньшей мере, год провел без секса, и не его не далее, как вчера раскладывали на этой же кровати, дрожащего и поскуливающего. Паша промаргивается, понимая, что Фома будто дремлет, зато вибратор — нет, толчки не прекращаются ни на миг, и Паша сквозь стон вдруг четко осознает, что хочет продолжить так. Он может опустить руку и осторожно вытащить из себя игрушку, но не хочет — и хрипло вскрикивает, когда его тело прошивает острым возбуждением вперемешку с легкой болью от чрезмерной стимуляции. Его совсем не контролируемо потряхивает, сводит ноги и низ живота. Маленькая железа внутри горит, когда вибратор утыкается в нее на новых толчках, и — да, это уже дискомфорт на грани с заметной болью, но вместе с тем ощущать его оказывается так до острого хорошо, что Паша намерен придерживаться указания Фомы: «так кончишь», что оказывается нелегко. Паше то и дело кажется, что он не выдержит, однако каждое движение игрушки внутри постепенно переубеждает его, поджимающегося от вибрации, словно распространяющейся по всему телу вместе с плотным невидимым пламенем, охватившим Пашу ниже пояса. Паша не видит и не слышит ничего вокруг, значение имеет только маленький пособник его удовольствия, который считывает реакцию перевозбужденного тела и возвращается к безумному ритму, с которым вибрирует и толкается, пока накатывающий второй оргазм не заставляет Пашины мышцы сокращаться часто и мелко, и Паше кажется, он кончит насухую, но через миг его член выталкивает сперму, опровергая эту мысль. У Паши нет сил дотянуться и хотя бы выключить игрушку, останавливая ее движение, и он едва не хнычет жалобно, когда закругленный кончик продолжает мучить его простату, но казавшийся задремавшим Фома немедленно нажимает кнопку на волшебном пульте, заставляя вибратор остановиться, и проводит пальцами по Пашиному боку вниз, гладит напряженные ягодицы и скользит между ними, чтобы медленно извлечь игрушку; Паша дрожит и стонет, когда внутри него становится пусто.       — Ну, что, понравилось? — ласково спрашивает Фома, зарываясь носом в Пашин затылок. Естественно, он не спал.       — Обманщик, — хрипло выдает Паша, изо всех сил повернув голову вбок, чтобы Фома мог его поцеловать.       — Где же я тебя обманул? — Фома улыбается мягко, касается губами Пашиной щеки и ведет по ней до губ, лижет их, прикусывает и чуть оттягивает.       — Ты же мог, сам мог, — связно говорить Паше сейчас непросто, куда приятнее оказаться языком во рту Фомы, целовать его до головокружения, и Фома охотно это позволяет, прежде чем признается неожиданно:       — Мог, если бы ты попросил. Но ты и сам разобрался, — Фома выглядит невообразимо довольным этим фактом: они наконец-то в той точке, где Паша вполне способен распоряжаться своим удовольствием и самостоятельно решать, где ему становится слишком, а не ждет, что Фома поймет за него.       — Давай ты меня… Пальцами, — просит Паша. Сейчас он говорит это раньше, чем успевает подумать, а действительно ли хочет. Вернее, не так: хочет, чтобы это был именно Фома, не какая-то бездушная игрушка, хочет его непосредственной близости и вовлеченности, чутких прикосновений и поцелуев, но два оргазма подряд оказываются неплохим испытанием, пусть Паша частенько может и больше, однако он здорово вымотан. На его счастье, Фома это знает, просто не озвучивает, и никогда не отказывает прямо, чтобы не задеть и не обидеть, но и соглашаться не спешит.       — Отдохнёшь, и посмотрим, хорошо? — обещает он, но это означает — если Паша не заснет, что маловероятно; его разнеживает, пока Фома вытирает его между ягодиц, промакивает бедра и живот, заставляя вздрагивать от сильной чувствительности в нежных местах, но Паша старательно пытается держать глаза открытыми, и Фома это замечает.       — Ну что ты? — он гладит Пашу по румяным жарким щекам, целует его мягко в переносицу, в лоб, словно кнопку выключения хочет найти. — У нас с тобой еще будет время. Засыпай, мой хороший. fin.