Разговор

— Игрок четыреста пятьдесят шесть, вы всё ещё верите в людей? Голос у мужчины уверенный, властный, но что-то в нём ломается. Он то ли пытается задеть, то ли остановить, не позволяя взять и уйти молча, без какой-либо реакции на слова. Звук разносится эхом по помещению, заставляет игрока остановиться, но всего на секунду. Ки Хун никак не реагирует, продолжая идти вперёд, к выходу. Для него этот диалог уже закончен и не имеет смысла в продолжении. Рука мужчины сжимает нож с такой силой, что белеют костяшки. Хочется его бросить, швырнуть прямо здесь, показать своё мнение о таком шансе, спасении, но что-то останавливает, не позволяет поступить так. В голове что-то назойливо шепчет, что клинок ещё пригодится, несмотря даже на то, что его вручил лично в руки его враг. Его главный кошмар последних лет, носивший лицо человека, который успел стать другом за слишком короткий срок. Ин Хо замирает, вслушиваясь в стук каблуков, что с каждым шагом становился всё дальше и дальше. Рука непроизвольно сжимается в кулак, оставляя на ладони следы в виде полумесяцев. Он молча ждёт, принимает чужой выбор, хоть и желает что-то исправить. Хочет донести, заставить принять нужное решение, а главное — спасти. Мужчина уже чуть ли смирился, отпустил игрока, но тело двигается само, опережая мысли в голове. Оно понимает истинные желания своего хозяина и толкает вперёд, заставляя двигаться. Несколько шагов вперёд, и рука замирает в воздухе, словно старается поймать силуэт, что вот-вот пропадёт из поля зрения. — Ки Хун, — он делает паузу, — постойте. Голос хрипит, теряя всю свою уверенность. Холодный тон сменяется ноткой беспокойства. Она совсем незаметная, но пробивает собой гранит, что выстраивался годами, складываясь кирпич за кирпичом. Ломает стену, снимает маску, заставляя показать себя, открыться, а не продолжать прятаться в тени, скрывая свои раны. Возможно, это его последний шанс ухватиться за нить, что связывает их, и не позволить ей оборваться, упуская возможность. Ки Хун останавливается. Замирает на месте, словно хищник, что готовится к атаке. Нужно сделать шаг вперед, уйти, не давать шансов, не пытаться выслушать, но ноги замирают, не слушаясь. Рука продолжает сжимать клинок, словно желает разломать рукоять или причинить самому себе боль, что хоть немного отрезвит голову. Только предательство ранит сильнее любой физической боли. Оно наносит удар чётко, попадает прямо в цель, выбивает воздух из легких, сжимая свои мерзкие руки на шее и давит, давит. Такая боль не проходит, она остаётся надолго внутри, напоминая о себе каждый раз. А Сон снова и снова попадается на это, доверяет не тем, кому надо, попадается в ловушку, словно мышка в мышеловку. Сколько ни жди, но кроме пары слов никаких действий дальше не происходит, и уже игрок готовится сделать шаг вперёд, желая покинуть этот чертов кабинет раз и навсегда, но ведущий решает продолжить. Его голос тих, неуверен, чуть ли не шёпот. Он потерял всю свою уверенность, оставляя её вместе с маской, что скрывала его лицо несколько минут назад. — Я тоже играл, Ки Хун. Я был таким же игроком, как и вы. Ин Хо опускает руку вниз, словно соглашается со своим поражением. Если эта речь не сможет остановить Сон Ки Хуна, не сможет подтолкнуть к нужному выбору, то он готов отпустить его. Готов продолжить их битву идеологий без лишних слов, без раскрытия себя и своего прошлого, лишь Ён Иль, что стал настолько близок, лишь ведущий, что скрывал за маской лицо друга. Пусть будет так. Он согласен на всё. Он медленно моргает, но не отводит взгляда в сторону. Считает, что не имеет на это права. Если принимать неудачу, то только лицом к лицу. Пусть Хван вновь увидит спину, что с каждым движением будет всё дальше и дальше от него. Он готов принять всё, что угодно, если это касается Сон Ки Хуна. Но Ки Хун поворачивается. Быстро. Резко. Буквально в одно мгновение. Каблук туфель разворачивает тело на все сто восемьдесят градусов. Его взгляд направлен на ведущего, желая прожечь в нём дыру за подобные слова, ведь не может поверить в них. Как он может верить этому человеку, когда тот играет с чужими жизнями, словно партию в шахматы? Как можно верить ему, когда на личном опыте убедился, как подло может играть этот мужчина? Тело мужчины напряжено, будто натянутая до предела пружина. Только дотронься, и весь механизм лопнет, сломается, принося после себя только разрушения, гнев. Брови дёргаются, изгибаясь, показывают собой не то удивление, не то ярость. Глаз дергается в нервном тике, а рука продолжает держать клинок. Крепко. Не позволяет себе отпустить холодное оружие из тонких пальцев. Ки Хун готов либо напасть, либо уйти вовсе. Оба варианта должны закончить этот диалог между ними и поставить точку, но игрок стоит на месте. Не может позволить себе и шага вперёд, ожидая продолжения откровения. Он знает, чувствует, что должен услышать, понять, даже если рациональная часть рассудка кричит об обратном. Ему не впервой идти на риск, бросая кости на игральный стол, хоть и знает, что играет на свою жизнь. — Моё настоящее имя Ин Хо. Хван Ин Хо. Я сожалею в том, что мне пришлось вам соврать, но это была необходимая мера. Они продолжают сверлить друг друга взглядом, словно не могут завершить свою битву даже здесь, не могут позволить передышку себе и своему сопернику без возможности внушить свои правила игры, убедить в той правде, к которой придерживаются. Напряжение витает между ними, а воздух искрится, словно только и ждёт возможности вспыхнуть, накаливая конфликт убеждений. Ки Хун лишь на секунду дергается вперед, но все же останавливает себя, заставляя тело остаться на месте. Изгибает бровь в удивлении, но быстро меняет эмоцию на злость. Даже здесь ему соврали, вновь скрывая истинное лицо за маской. А сколько такого вранья было за эти дни? Все ли было игрой, спланированой стратегией против соперника, или что-то все же было истиной, кусочком души, что получилось раскрыть ненадолго? Губы невольно растягиваются в грустной ухмылке, лишь больше ощущая тягучее и неприятное чувство где-то под ребрами. На глаза набегает лишняя влага, но Сон не позволяет ей продвинуться дальше. Как бы сильно обида ни обжигала его внутренности, он не может позволить увидеть ведущему его истинные чувства. Не может позволить насытиться его травмой, его раной. Этот Ин Хо не должен узнать, насколько важен стал Ён Иль. — Я играл в эти игры в две тысячи пятнадцатом году. И, как вы можете догадаться, я победил. — Он делает глубокий вздох, словно старается стереть навязчивые картинки перед глазами, что напоминают о тех событиях. Казалось бы, спустя столько времени нужно забыть, отпустить все те ужасы, но такое не забывается. Оно остается где-то глубоко внутри, ломает кости, скручивает органы, и полностью меняет прежнюю жизнь. — Я не просто так занимаю пост ведущего в этой системе. Я выжил в ней, выгрызая свою победу из лап смерти, а после лишь убедился в ее работе на собственной шкуре. Ин Хо замолкает, позволяя тишине окутать их двоих с головой. Она была неприятная, давящая, густая, как смола. С каждой минутой так и просила мужчин продолжить диалог, но никто не решался. Игрок с ведущим продолжали лишь бросаться острыми, как лезвие, взглядами друг другу в глаза, будто вели разговор без слов, немое сражение. Хван сжимает руки в кулак, но быстро расслабляет, заставляя привести мысли в порядок. Он предоставил себе достаточно времени, чтобы перевести дух, а теперь нужно продолжить, пока внимание игрока заставляет того остаться на месте, все еще выбирая решение как стоит поступить. — Я не врал вам про свою жену, но не договорил всей правды. Она, правда, была больна, но это было девять лет назад. Мне хотелось соврать, придумать что-то другое, но... я не стал этого делать с вами. — Мужчина замолкает, сглатывая неприятный ком, что давил на горло. Воспоминание о жене снова открыло старую рану, не позволяя ей зажить до конца. Не дает ей затянуться, оставив лишь после очередной уродский шрам на сердце. Ведущий уже успел привыкнуть к тому, что такое не может зажить и оставляет после себя только капли крови при каждом прикосновении, как напоминания о произошедшем. — Я рассказал вам правду. Ведущий отводит взгляд, признавая своё поражение в этой небольшой битве, но скрывает слабость, желая спрятать частичку души от игрока. Влага собирается вокруг уголков глаз, но мужчина не позволяет ей спуститься ниже. Он не должен позволять себе чувствовать хоть что-то, не должен позволять ломаться вновь, снимая одну маску за другой, но рядом с этим мужчиной не получается иначе. — Не один вы пострадали от игр, я такая же жертва системы. Лучше меня никто не поймёт, через что вы прошли, Ки Хун, поэтому я предлагаю вам этот путь. Эта рана будет с вами всегда, и только вы решаете, как с ней поступить. Можно оставить её кровоточить, напоминать о боли, а можно наложить шов. — Хван не поднимает своих глаз, продолжая смотреть куда-то в сторону бара. Он обводит рукой пространство и продолжает. Голос становится увереннее, твёрже с каждым новым словом: — Я нашёл своё спасение здесь. В правилах, в равенстве, в порядке, а вы можете найти спасение в ней, в ребёнке. Игрок так и не сдвинулся, оставаясь рядом с выходом, лишь хмурит брови, продолжая слушать ведущего, который решил открыться перед ним. А не новая ли это игра? Правдивы ли слова человека напротив? Челюсть сжимается с такой силой, что ходят желваки от переизбытка чувств и эмоций, что захватывают с головой. Хочется поверить словам, но можно ли доверять тому, кто предал? Он должен развернуться, уйти, но остаётся на месте, будто прицепленная собака цепью. Только их ничего не связывает, кроме похожей боли, что засела слишком глубоко. Или между ними есть что-то большее? Что-то более важное, но никто из них не обращает на это внимания, стараясь убрать в самый дальний ящик. Почему же он продолжает слушать речь до конца? Почему не может рвануть вперёд, вонзая острое лезвие в податливое тело? А ведь знает, что сопротивления не последует. Сон может освободить себя от этого кошмара, но не принимает никаких попыток. Стоит на месте, словно мраморная статуя. Мужчина чувствует, как замирает сердце, впитывая чужую боль. Хочется подойти ближе и убить прижать ближе, обнимая. Почему в голове вместо кровожадного убийцы сотен людей — его товарищ, что был рядом и поддерживал его в течение трёх дней? — Я предлагаю вам помощь, потому что увидел в вас что-то большее, увидел прошлого себя, — Ин Хо предпочитает оставить в голове мысль о том, что кроме этого он чувствует то, что давно должно было умереть, оставаясь где-то там, в прошлом. — Вы не герой, даже если и хотите им быть, но сейчас самое время показать себя. Вы не можете спасти этих людей, но точно можете спасти одну жизнь, если послушаетесь меня, господин Сон. Хван поднимает свой взгляд, вновь смотря в темные глаза напротив, ловя в ответ лишь горькую усмешку. Он делает небольшой шаг вперёд, желая убедить в своих решениях, раскрыть глаза на правду. Показать, как на самом деле обстоят дела в этом давно прогнившем мире. Здесь выживает только сильнейший, уничтожая слабого. Таков закон этой жизни и никак иначе. — Когда-то мне дали такой же шанс. Дали спасти себя. И я... — голос дрогнул на секунду, ломая былую уверенность. Перед глазами всплывают картины с той ночи. В нос ударяет запах железа, а руки ощущают рукоять кинжала кожей, что вонзался в мягкую плоть. Удар за ударом, пока противник лежал и захлебывался в собственной крови, мерзко булькая напоследок. — Сделал это. Поэтому не будьте глупцом и поступите так же. Люди одинаковые, согласны вы с этим или нет. Но я хочу вам помочь, потому что понимаю вас, так же как и вы можете понять меня, — он снова замолкает, желая уловить каждую эмоцию на лице игрока. Хочет поймать каждое движение мышц, запомнить реакцию на каждое своё слово. — Систему не победить, как бы вы с ней ни сражались. Не надо быть Дон Кихотом, что сражается с ветряными мельницами. Я убедился в этом давно, и вам пора тоже открыть свои глаза. Я выжил, вернулся, но было слишком поздно, а годы одиночества, знаете ли, хорошо открывают глаза на истинную человеческую сущность. Кто вы, Ки Хун, тот, кто ставит ставки, или лошадь, на которую ставят? Ки Хун срывается со своего места, преодолевая разделяющее их пространство в считанные секунды. Свободная рука хватает ведущего за воротник. Ткань трещит под натиском тонких пальцев, что грубо её держат, сжимают. Мужчина трясет ведущего, словно выбивает такими действиями весь тот бред, что тот только что произнёс. Рот украшает животный оскал, а брови вновь напрягаются, как и всё тело игрока. Весь он — натянутая струна, что готова лопнуть в любой момент. Разорваться от любого прикосновения, принося после себя лишь неприятное ощущение боли после удара по пальцам. Злость, гнев, ярость вновь поднимаются из глубин души, обнажая себя перед врагом. — Да, блять, Ён и.. .Ин Хо, кто ты там, мне плевать, — Сон тяжело дышит, стараясь игнорировать лицо перед собой. Старается не обращать внимания на черты, что успели стать как родные за слишком уж короткий срок, — Я не лошадь. Они не лошади. Мы все люди, а не ваши, блять, пешки. Жизнь — это не игра в угоду богатым ублюдкам, как ты этого не можешь понять? Как можешь принимать сторону тех, кто сломал тебя? А Ин Хо стоит, замирает на месте, не позволяя себе даже двинуться в сторону. Не пытается убрать руку, лишь молча ожидает реакции, что последует после слов. Он готов принять всё: будь это удар кулаков или холодное лезвие ножа, хоть плевок прямо в лицо. Готов на все, если это поможет убедить этого дурака спасти себя, пусть и марая руки в крови. Это не страшно, к такому привыкаешь. Этот мужчина, игрок под последним номером, сможет принять это, сможет жить с такой травмой. Хван уверен в этом, ведь он смог. Смог же?.. Ведущий и без того играет по-грязному, вручая личный подарок Сон Ки Хуну прямо в руки. Для жалких свиней, что скрывают свои лица за золотыми масками, подобное шоу станет хорошим развлечением, но это лишь спасение, построенное на чьей-то крови. Пожертвовать малым, чтобы получить большее, ведь именно этого хотел добиться игрок, устраивая бунт после третьей игры. Куда же пропал весь прошлый запал? Ки Хун подносит руку с клинком ближе. Холодный металл сверкает при свете ламп, кажется, пройдёт секунда, и лезвие окажется в шее, окрашиваясь в алый. Оружие, подаренное злейшим врагом, должно отнять жизнь ему же. Но этого не происходит. Пальцы трясутся, сжимая рукоять. Он должен сделать это, должен убить, но тогда докажет лишь обратное самому себе, докажет ведущему, что тот прав со своими выводами. Убедится снова в том, что такой же монстр, как и эти твари, что создали этот ад. Каким бы сильным ни было желание отомстить, убить, но рука не поднимается вонзить остриё в тело, пока перед ним стоит Ён Иль, его товарищ, его поддержка. Мужчина резко бросает кинжал в сторону, ставя своеобразную точку между ними. Клинок падает, ударяясь об пол с характерным звуком, но остаётся целым. А после хватается вновь за воротник, держа теперь тот обеими руками. Прижимает ведущего ближе, опаляя горячим дыханием кожу. — Мне не нужна подачка, тем более от тебя, — игрок чуть ли не шипит в лицо напротив, скалясь в ответ. Если бы руки не сжимали воротник пальто, то мужчина явно демонстративно ткнул бывшему товарищу в грудь пальцем, — Если так хочешь спасти, то помоги нормально, по-человечески, а не доказывай через меня, что поступил правильно. Ки Хун тяжело вздыхает. Ярость переполняет его организм с ног до головы, но, кроме, как словами, он не может выплеснуть весь тот яд, что скопился в нём. — Да, они хотят меня убить, я знаю это, но они люди... Напуганные люди, что меняются под натиском игр. И я... тоже изменился, — он замирает на мгновение, словно сам не верит в слова, что произносит. Говорит тише, ощущая, как хрипит горло от признания, — Я убил человека. Убил собственными руками того, кто доверил мне свою жизнь. Совершил ошибку, но я не сделаю этого вновь. Нет, Ин Хо, если мне суждено умереть, то пускай, но я спасу этого ребёнка любой ценой и без твоих жалких подачек. Кидай эти кости твоим жалким хозяевам, как верный пёсик. Мужчины замирают, лишь только глазами смотрят друг на друга, желая углядеть что-то в тёмной радужке. Найти какой-то ответ, решение, но ничего, кроме общей боли, там не получится отыскать. Их дыхание тяжёлое, им обоим не хватает кислорода. Хочется сделать хоть что-то, любое действие: закричать, ударить, прикоснуться, но сил не остаётся ни на что. Атмосфера между ними все еще искрится, накаляется. Подкинь только спичку и огонь вспыхнет вновь, принося лишь больше разрушения вокруг. Каждый из них хочет доказать свою правду, вразумить другого, но слов не находится, позволяя тишине говорить громче их. — Был ли ты со мной настоящим, Ин Хо? Кто тогда Ён Иль? — игрок тяжело вздыхает, закусывая губу, но глаза его горят огнём и желанием узнать горькую правду, без попытки приукрасить её сладкой на вкус ложью, — Твоя очередная маска или попытка почувствовать себя человеком вновь? — Я... — Слова так и не находят выхода, оставаясь где-то в глубине души. А нужны ли они сейчас, в этот момент? Что такого может сказать Ин Хо мужчине в ответ, если тот давно уже всё понял. Давно снял с него кожу, оставляя одну только гниль напоказ. Игрок прочитал его, как открытую книгу, заглянув только в глаза. А в них сложно скрыть правду, ведь они всегда говорят вместо любых слов. Ки Хун не может отвести глаз от лица напротив. Его взор ловит каждую небольшую морщинку на лице, замечает тёмные круги под глазами, явно от отсутствия нормального сна. Заглядывает в глаза, всматриваясь в радужку, что при свете жёлтых ламп кабинета отдаёт оттенком тёмного горького кофе, которую можно разглядеть с такого близкого расстояния. В этих глазах всего пару дней назад горело пламя, а сейчас лишь черная, густая, как смола, пустота. Заостряет внимание на сжатых тонких губах, имеющих лёгкую, совсем незаметную асимметрию. Хочется вновь увидеть на них ту самую широкую, яркую улыбку, что дарила тепло, согревая, как горячий чай с мёдом, но может видит лишь холодное спокойствие. Он всей душой желает видеть перед собой Ён Иля, а не ведущего, скрывающегося под этой маской. Тело кричит, сопротивляется, вступая борьбу с самим собой, со своими мыслями. Ему хочется довериться, позволить себе симпатию, но не с этим человеком. Как можно ощущать биение сердца, стучащего от тоски по мужчине напротив и боли после предательства, когда держишь своего врага в тисках? А ведь он мечтал всадить пулю в лоб ведущему, почти жил с этой мыслью последние два года, а сейчас ведёт жестокую битву с желанием ощутить вкус мягких губ на своих. Кровь бурлит в теле, закипает. Просит освободить эмоции, скопившееся внутри. Снять оковы, сдерживающие порыв. Хочется выплеснуть обиду, обжигая ею, раскрыть душу, показывая лишь боль после жестокого предательства. Выкрикнуть каждую мысль об этом человеке, упорно сидящем в голове. Только Сон не делает ничего из этого. Тело само подаётся вперёд, будто знает лучше, знает, как нужно поступить на самом деле. Он нажимает на педаль газа, несясь на огромной скорости в столб, чтобы после разбиться на тысячи острых осколков. Сухие, слегка обкусанные от стресса губы прижимаются к другим. Мягким, тёплым, совсем другим в отличие от его собственных. Он чувствует горячее дыхание, обжигающее кожу лица, словно огонь, сжигая любое препятствие на своём пути. Это сложно назвать поцелуем, лишь прикосновение, но стоит искре вспыхнуть, как действия заходят дальше. Они кусаются, двигают губами, стараясь перехватить инициативу. Каждый хочет ухватить больший кусок, вгоняя язык глубже, вступая в сражение на новом поле битвы, открывшемся для них. Сражение, разгоняющее эндорфин в крови, сражение, перекрывающее воздух в лёгких, заставляющее задыхаться. Сон отпускает воротник одной рукой, запуская её в мягкие волосы. Сжимает пальцы, натягивает, заставляя прижаться ещё ближе и углубить поцелуй. Ин Хо кладёт свою ладонь на щеку, охлаждая горячую кожу холодом кожаной перчатки. Здесь нет огня жгучей страсти, лишь невысказанная боль, ранящая сильнее любого ножа, и густое, ядовитое отчаяние. Каждая эмоция, каждое невысказанное слово тонет в поцелуе, вместе с движением губ. Это не про наслаждение, не про удовольствие, это борьба. Сражение с самим собой, схватка со своим врагом и другом одновременно. Всё смешалось, оставляя лишь ощущение прикосновения тёплых губ, их ловкие движения вместе с языком, что собственнически изучает рот. Сон не уступает, отвечает так же ловко, быстро, будто совсем не забыл, каково чувствовать человеческое тело, что горит огнём, так близко. Ки Хун отстраняется первым, оставляя между ними лишь тонкую нить слюны, как знак произошедшего, тихое подтверждение их общей слабости, их страсти и жажды друг друга. Их отчаяния и нужды в понимании, в принятии. Тело резко дёргается, а руки отпускают мужчину. Он механически делает шаг назад, создавая дистанцию, личное пространство, словно испугался желания, что захватило разум, толкая на безрассудство. В голове не складывается, как мужчина мог дойти до такого. Где тот ошибся? Где повернул в не ту сторону? Где тот поворот, что привёл его именно сюда, к этому поцелую? Ки Хун отходит к стене. Ноги не слушаются, а тело ощущается не своим, чужим. Холодная чёрная стена должна помочь привести мысли в порядок. Он прислоняется к ней спиной и медленно сползает вниз, на пол. А Хван замирает на месте, лишь глаза смотрят вперёд, будто перед ним всё ещё стоит Сон Ки Хун и держит в своей крепкой хватке. Не может поверить в произошедшее, ощущая это миражом, выдумкой своей больной фантазии. Мог ли он выпить слишком много и сейчас чувствовать истинные желания на пьяный рассудок, ожидая игрока для вручения небольшого подарка? Или это и правда произошло между ними? Рука сама поднимается выше и проходит пальцами по губам. Даже через тонкую кожу перчаток ощущается жар чужого прикосновения, он старается запомнить этот момент навсегда. Хочется запечатлеть этот миг на сетчатке глаз, выжечь его в префронтальной коре, а после упаковать в красивую чёрную подарочную упаковку и украсить розовым бантом и вручить этот приз самому себе, как подарок. Он уже успел забыть, каково чувствовать себя живым, чувствовать себя человеком, а не винтиком кровожадной системы. И только один поцелуй смог пробудить в нём слишком много того, что он старался скрыть под замком. Сон прячет лицо в ладонях, словно пытается оградить себя, сделать вид, что его здесь нет, лишь пустая холодная стена без чувств и эмоций. В голове никак не складывается картинка того, куда несётся его жизнь и почему он всё ещё здесь. Почему он вообще решил спасать людей, хоть и знает ответ, что шепчет его сердце — он должен, обязан. Пусть сейчас он не смог спасти никого, даже самого себя, загоняя себя всё глубже в клетку отчаяния и желания покончить со всем. Его план был глуп, но игрок не намерен сдаваться. Ки Хун дойдёт до конца, чего бы это ему ни стоило. Ин Хо медленно подходит ближе, не крадётся, но сохраняет осторожность, будто подходит к дикому зверю, готовому напасть в любой момент. Ведущий садится рядом, навевая воспоминания о первых днях на играх. О том, как вся их небольшая команда вместе обедала, перекатываясь лёгкими разговорами, стараясь разбавить атмосферу. В тот момент ещё могло казаться, что у всех этих людей был шанс на спасение, но только один Хван знал, что это не так. Они сидят рядом, словно вновь игроки, вновь союзники, вновь незнакомый мужчина, готовый оказать поддержку, находясь рядом. В это мгновение перед ними стирается горькая правда, но она висит где-то рядом, над головой, как дамоклов меч. Хрупкая, совсем тонкая нить доверия висит между ними, но любое резкое движение порвёт её в одночасье, но никто не спешит дергаться, сохраняя её, словно даря ей шанс на жизнь. Каждый из мужчин молчит, оставаясь где-то далеко в своих мыслях, переживаниях. Лишь медленное дыхание говорит о присутствии человека рядом и совсем незаметное, но ощутимое тепло тела. Сон убирает руки от лица с тяжёлым вздохом и опускает их вниз. Он не пытается посмотреть на Хвана, лишь сверлит стену с противоположной стороны. Ин Хо медленно, крадущимися движениями, придвигает свою левую руку к ладони Ки Хуна и накрывает её сверху. Пальцы слегка сжимают грубую кожу, словно говорят, что он здесь, он рядом и хочет помочь так, как умеет это делать. — Я хочу вас спасти, Ки Хун, правда, — его голос хриплый, тихий. В нём больше нет былых нот власти, приказов, лишь лёгкая просьба послушаться, одуматься. — Я хотел бы тебе поверить, Ин Хо, но... не могу, — игрок отвечает так же тихо, еле двигая губами. Ки Хун кладёт голову на крепкое, сильное плечо рядом, прижимаясь ближе. Он прикрывает глаза, давая и себе, и своему телу небольшую передышку. Силы его покидают, давая организму расслабиться рядом с тем, с кем это не следовало бы делать ни при каких условиях. Нет, он не засыпает, просто сидит с закрытыми глазами, готовя себя к последнему шагу, будто убеждает слабое тело шагнуть в пропасть, совершить прыжок вниз с огромной высоты. Они так и замирают на месте, сидя на полу. Стараются оба насладиться мгновением тишины и покоя, хватаясь за этот миг со всей силы, желая продлить хоть на секунду дольше. Ин Хо поглаживает кожу ладони лёгкими, плавными движениями большого пальца. Ловко вырисовывает только ему одному известные узоры. Ки Хун молча принимает подобную лёгкую ласку, вслушиваясь в мерное, тихое дыхание. Он чувствует тепло от каждого прикосновения и хочет запомнить этот момент. Сон откладывает это мгновение у себя в памяти, словно старую фотографию в фотоальбом, желая сохранить и запомнить. Ему хочется запомнить этот небольшой период, что заполнен свободой и лёгкой ноткой счастья в месте, где такого не должно существовать, перед тем как сделать шаг вперёд, уйти. Ки Хун поднимается. Медленно, не спеша, словно не хочет разрывать тихую идиллию между ними. Он медленно шагает вперёд. Не комментирует свои действия, двигаясь к своей цели, к выходу. Нет смысла говорить что-то на прощание. Лучше оставить между ними тягучую, неприятную тишину, что буквально несколько минут назад лишь приятно обволакивала и успокаивала собой. Уже около входа слышится стук каблуков, оповещающее о приближении за спиной. Игрок не оборачивается, продолжает своё движение в сторону лифта, но лёгкое касание к руке останавливает его. Ин Хо оставляет что-то в его ладони, нежно сжимая тонкие пальцы, а после отпускает. Сону достаточно лишь сжать предмет в руках, чтобы понять, что же ему вручили. Рукоять кинжала вновь оказывается в его руках. Он успевает только поднять бровь в немом вопросе, слегка поворачивая голову, как мужчина начинает говорить. — Ки Хун, — голос дрожит, но продолжает, стараясь вложить в него все свои чувства, переживания за человека перед ним, — хотя бы защити себя им. Сон лишь усмехается в ответ, но принимает клинок, а после уходит, оставляя ведущего одного в своём кабинете. Хван наблюдает, как дверцы лифта закрываются, возвращая игрока обратно в общежитие, отправляя обратно в ад. Что-то внутри, где-то под рёбрами, неприятно скребёт, царапает, словно пытается выбраться наружу. Непонятный зверь воет, кричит, пытаясь сказать об ошибочном выборе хозяина, но Ин Хо лишь глушит это чувство внутри себя. Запирает свою душу на сотни замков, чтобы скрыть себя настоящего за чёрной маской. Мужчина так и стоит на одном месте даже спустя какое-то время. Смотрит на дверцы, словно одинокая собака, которую выкинул хозяин на мороз, отправляя на верную смерть. Не может сделать и шага назад. Верит, что тот вернётся, пустит в тёплый, уютный дом вновь, но этого уже не произойдёт. Его последняя надежда на хоть какое-то счастье ушла вместе с игроком, что носил на своём смокинге номер четыреста пятьдесят шесть. Ин Хо разворачивается на каблуках возвращаясь обратно, к креслу. Располагается в нём, как привык. Наливает себе дорогой виски в бокал, но не пьёт. Всё кажется таким привычным, но одновременно таким неправильным. Он словно перестал находиться на своём месте. Маска, что скрывала его настоящего, треснула, показывая истинное лицо. Его взгляд направлен не на экран, как должен,, а на ту самую стену, где они сидели совсем близко, рядом. Такие одинокие, но зависимые друг в друге. Сердце замирает от воспоминаний, проматывая их в голове, как киноплёнку. Он уверен, что упускает что-то важное, что-то ценное, но остаётся на месте. Возможно, Хван пожалеет уже завтра о собственном выборе, но сегодняшней ночью мужчина понимает одно: он попытался его остановить, даруя не просто кинжал, но и своё сердце.