Свобода

Он чувствует как что-то горячее и пахнущее металлом разливается по его спине. Марает белоснежный мех, обрамляет рисунок крыльев кривым орнаментом. Мотылёк чувствует, как алая жидкость стекает по крыльям неправильно, не так, как обычно. Нежное прикосновение крови очерчивает каждый разрез, каждую рваную рану и царапину на крыльях и теле. Ощущение, сравнимое с тем, когда кто-то пытается тебя то-ли утешить, то-ли наоборот, вдоволь поиздеваться. «Вряд-ли я теперь когда-либо смогу полететь... » Феникс пытается взмахнуть крыльями, но они лишь вздрагивают, с силой отдавая болью. Она медленно бежит по позвоночнику, опускаясь все ниже - в ноги и они, загнанные будто олень волчьей стаей, сгибаются. Феникс, дрожа, сначала падает на колени, но тело, будто налитое свинцом, в конечном счете с силой тянет его вниз. Его лицо падает в раскаленный песок, что словно кипяток, струится в свежие раны и заставляет закричать. Закричать от прожигающей и наконец догнавшей его адской боли, ещё более сильной и распирающей, чем та, что он чувствовал ранее. Мотылёк кричит надрывно - от несправедливости и отчаинья, что ему пришлось пережить. Так, как он кажется никогда не кричал. Таким как он подобное не позволено - не по статусу. Екклисиархи роя не должны показывать слабость, не должны демонстрировать боль, раздирающую их изнутри. Не должны давать волю своим чувствам. «Ваша голова всегда обязана быть высоко поднята» В порыве крика, срывающего голос, вспоминает фразу домиума Феникс, и от чего-то крик сменяется истеричным смехом. С виду он наверняка выглядит как безумец - ну и пусть. Теперь никто не сможет его в этом уличить - разве что грифы, собирающиеся вокруг его трепыхающегося, будто в предсмертных судорогах, тела. В истерическом припадке и приступе невыносимой боли, Феникс рвано дёргает ногами, беспокойно копает руками раскаленный песок, болезненно, но не ощутимо для его состояния, загоняет его под когти, раскидывает в стороны, пугая этим подступающих птиц. Глотает острые песчинки, собирает их ресницами и, от того, что постоянно моргает, наполняет им свои глаза и веки. Будто пытается бежать, спрятаться, напиться до песпамятства. Но не выходит. Ничего из этого. Мотылёк затихает, горло саднит. Но, словно и любое затишье перед бурей - тишина сменяется надрывным плачем. Феникс мечтает проснуться, понять, что все хорошо и он смог добиться того, чего так искренне желал. Смог спасти тех, кого так любил. Тех, кто стал для него семьёй по настоящему, а не исходя из чьих-то заумных слов. Но открывая помутневшие глаза он понимает - что он в кошмаре, ставшим явью. Все пошло, по худшему, но ожидаемому сценарию. И как он только мог подумать, что сможет выстоять, бросив вызов всему рою, с горсткой инфериоров за спиной? В какой-то момент надрывному плачу аккомпанимирует кашель. Феникс чувствует по рту металлический привкус крови, появившейся то-ли из-за внутреннего кровотечения, то-ли из за разодранного песком горла, а может и из-за прокусанного в истерике языка. Впрочем, мысли, вьющиеся беспокойно и обрывисто, словно змея, поедающая собственный хвост, складываться на удивление в простой вывод. «Скорее всего из-за всего сразу» Эта мысль от чего-то действует отрезвляюще. Феникс затихает, замирает и сжимается от распирающей его боли. Истерика отступает так же быстро, как началась. В ушах пульсирует и гудит, от чего он еле как различает крики птиц-трупоедов, ликующих и воодушевленных. Когтистые лапы копают песок в предвкушении пиршества, а клювы между выкриками то и дело щелкают - птицы уже делят добычу между собой, дерутся, по всей видимости определяя, кому же все-таки достанется первый кусок. Удивительно, но не смотря на сложившуюся ситуацию и сжигающую агонию, заставляющую дрожать и время от времени перекатываться с одного бока на другой, в попытках найти облегчение, Феникс чувствует убаюкивающие спокойствие и свободу. Достаточно метафорично, учитывая медленно подступающее ощущение близкой смерти. С его губ срывается смешок. В этот раз усталый и спокойный. «Кажется, так я и умру?» Осознание накрывает с головой, но чувствуется как данность, а не проклятье. Феникс, измотанный настолько, что едва сдерживает желание провалиться в вечный сон, едва ли может посчитать свою смерть чем-то удручающим. Голова мотылька поворачивается в сторону кричащих птиц, что с каждым мгновеньем подходят все ближе, по всей видимости думая, что фигура, ранее трепыхающаяся, а теперь лишь едва вздрагивающая, близка к своей кончине, как никогда. Феникс замирает, будто принимая свою судьбу, даже расслабляет свои мышцы, растекаясь по песку, будто он греется на солнышке, а не лежит в луже собственной крови. Лучше уж его добьют птицы, чем время или те, с кем он сражался ранее. Говорят для экклесиарха честь умереть в бою. Интересно, смерть от поедания заживо считается? Феникс чувствует, как птичий клюв смыкается на его лодыжке. Тянет, треплет. Самая смелая из птиц наконец приступила к трапезе. Другие же отчего то медлят, осторожничают. - Ну давай уже... Голос Феникса звучит хрипло, почти неслышно. Фарзу он не договаривает, начинает захлебываться собственной кровью и закашливается. Птица же, треплющая его за ногу, будто внемля его словам, наконец отрывает от него приличный шмат мяса. По телу разливается новая волна боли, заставляющяя почти уснувшее сознание проясниться. Сердце, почти остановившееся, начинает биться с новой силой, пробуждая уже успевшую угаснуть волю к жизни. Феникс в слепую бьет ногой. Мимо. Птица даже не отпрыгивает в сторону, лишь с новой силой хватает его за ногу, будто раззадоренная вкусом крови. Вокруг поднимается галдеж, будто в панике, что им ничего не достанется, птицы смыкаются вокруг него. Втыкаются в его тело когтями и клювами, но Феникс, окрыленный новой волной адреналина перестает чувствовать боль. Сила в ногах и руках, непонятно откуда взявшаяся, подрывает его с места. Птицы, истерично бьющие крыльями, щелкающие клювами и орущие, будто едят свою последнюю еду, готовые с звериной жаждой броситься на добычу, чтобы добить её, разлетаются в страхе, когда Феникс без разбора хватает грифа и сам не успевая понять как, сворачивает ему шею. Птица падает на землю, ворочается, корчиться от боли и захлебывается в собственной крови. Пернатая, не понимающая что произошло, старается улететь, но лишь жалко хлопает крыльями, вороша и подкидывая песок. В прошлом Феникс бы нашел эту картину забавной и жалкой, но сейчас, когда он сам мгновенье назад проходил через тоже самое, он может лишь горько ей посочувствовать. Птица, бившаяся в предсмертных судорогах, наконец замирает. Она умерла в одиночестве, покинутая своими товарищами. Скорее всего они же её и съедят, даже не вспомнив, кто она. Феникс кладет на нее руку, будто в утешении. - Прости. Изрекается он коротко и осознает, что это первый раз, когда он попросил прощение у им же убитого. С губ срывается еле слышный смешок. Через силу Феникс поднимается на ноги, он чуть ли вновь не падает в песок, но все таки чудом стоит на месте. Мотылек осознает, что не готов умереть так просто после того, через что ему пришлось пройти. Только не после того, как он обрел долгожданную свободу. Пусть только он один и остался, он не собирается умирать как птица, лежащая под его ногами. Мечта, сейчас настолько близкая, что руку протяни, не может быть упущена. Феникс делает шаг, еще один. Он двигается в сторону еле различимой взвеси песка, символизирующую либо его погибель, либо спасение.