Control Me, Ruin Me

Джисон не знал, когда эта идея впервые зародилась в его голове. Может быть, это была мимолётная шутка, случайный комментарий, произнесённый между смехом и поддразниванием. А может быть, она всегда была там, как тихая возможность, скрывающаяся под поверхностью их отношений и ждущая подходящего момента, чтобы проявиться. Сейчас он не мог точно сказать, не тогда, когда он уже так далеко зашёл по этому пути — так глубоко в мир Минхо. Он помнил только разговор. Было уже поздно, они сидели на изношенном диване в гостиной общежития, воздух был насыщен смешанным запахом кофе и бетона, намокшего под дождём. Нервная энергия Джисона наполняла комнату, его нога без перерыва подпрыгивала, а Минхо смотрел на него с непостижимым выражением лица — острым, оценивающим, но при этом каким-то невыносимо спокойным. — Тебе любопытно, — произнес Минхо низким, но весомым голосом, как будто он констатировал неоспоримую истину. Джисон замер, открывая и закрывая рот, но не произнося ни звука. Он почувствовал себя обнажённым, как будто Минхо снял с него все слои и заглянул прямо в беспокойный, противоречивый клубок чувств, который он пытался распутать в течение нескольких недель. — В этом нет ничего страшного, — продолжил Минхо, откидываясь на спинку дивана и не отрывая взгляда от него. — Любопытство — это не плохо. Желание — это не плохо. Джисону потребовалось много времени, чтобы произнести слова, но даже тогда они прозвучали слишком тихо. Нерешительно. — А что, если… что, если это что-то плохое? Минхо слегка наклонил голову, и на его губах появилась едва заметная улыбка. — Тогда не делай этого. Это был такой простой ответ, произнесённый с тихой уверенностью, и он заставил беспорядочные мысли Джисона запнуться. Он ожидал лекции, давления, чего угодно, что подтвердило бы страх, сжимавший его желудок. Но Минхо просто смотрел на него, ожидая, пока тишина между ними тянулась, словно вызов. Джисон опустил взгляд, сжимая пальцами подол своей кофты. — А что, если я хочу? Улыбка Минхо стала ещё шире, хотя его голос оставался ровным. — Тогда мы поговорим об этом. Они поговорили. Часами. Сначала слова звучали нерешительно, натянуто и неловко, поскольку Джисон с трудом формулировал желания, которые сам едва понимал. Но Минхо был терпелив, направляя его тихими вопросами и осторожными объяснениями, никогда не торопясь и не давя слишком сильно. К тому времени, когда солнце начало пробиваться сквозь жалюзи, Джисон чувствовал себя выжатым, его мысли были обнажены, но каким-то образом стали легче. И тогда Минхо установил правила. — Первое правило, — произнес Минхо твёрдым, но не жёстким тоном, — Всё будет происходить только по твоему желанию. Ничего не начнётся, пока ты не согласишься. Джисон кивнул, чувствуя тяжесть в груди от того, на что он соглашался. — Второе правило, — продолжил Минхо, не отрывая взгляда от Джисона, — Ты всегда можешь отказаться. Одно слово, один сигнал — что угодно. Если ты его используешь, всё немедленно прекращается. Без вопросов. Без исключений. Ещё один кивок. На этот раз он был более неуверенным. — И третье правило, — Минхо наклонился вперед, положив локти на колени, и понизил голос. — Когда всё начнется, ты будешь притворяться, что не соглашался. Ты будешь притворяться, что не хочешь этого. Джисон затаил дыхание, сердцебиение застряло в горле. Слова Минхо подействовали на него, как искра на сухой хворост, зажигая что-то глубокое и непреодолимое внутри него. Сама мысль об этом — о притяжении и тяге, о волнении от неизвестности, что будет дальше — пронзила его тело волной жара, смешавшейся с вечно присутствующим трепетом страха. — Это игра, — сказал Минхо ровным, успокаивающим голосом. — Но она сработает, только если ты доверишься мне. Если нет, мы остановимся на этом. Джисон колебался, его мысли плутали. Но правда была в том, что он доверял Минхо. Он доверял ему так, что это само по себе было пугающим, так, что он чувствовал себя понятым и защищённым, даже когда его сердце колотилось от неуверенности. Поэтому он кивнул в последний раз. Теперь, лежа в кромешной темноте своей комнаты, Джисон чувствовал тяжесть этого решения, словно физическое присутствие. Правила повторялись в его голове снова и снова, как мантра, одновременно успокаивающая и нервирующая. Он согласился на это. Он хотел этого. Но в удушающей темноте, когда каждый скрип и шелест усиливался в его ушах, было трудно вспомнить, почему. Его дыхание стало поверхностным, тело напряглось в ожидании. Воздух казался тяжелее, тишина громче, каждая секунда тянулась вечностью. Где-то в глубине сознания голос шептал, что ему нужно двигаться, встать, что-то сделать. Но он не делал этого. Не мог. Потому что это была игра. А Минхо всегда играл, чтобы выиграть. ——— Джисон проснулся от оглушающей тишины. По крайней мере, так казалось изначально. Глубокая, удушающая тишина окутала комнату гуще, чем тьма, давившая со всех сторон. На мгновение ему показалось, что он всё ещё спит — дезориентация от слишком резкого пробуждения, пока его чувства пытались сориентироваться. Но потом он услышал: едва различимый скрип половиц, достаточно громкий, чтобы проникнуть сквозь тишину. Его дыхание замерло, грудь сжалась, когда страх полностью пробудил его. Он лежал неподвижно, все мышцы напряжены, уши сосредоточенно вслушивались, чтобы снова уловить этот звук. Он не повторился. Но он чувствовал его. Изменение в воздухе, тяжесть присутствия кого-то, кто не принадлежал этому месту. Он был не один. Сердце Джисона громко и беспорядочно стучало в груди, заглушая голос разума в его голове. «Ты согласился на это. Ты хотел этого». Но рациональность здесь не имела места, не тогда, когда тени казались живыми, изменяясь и извиваясь, как дым, на краях его поля зрения. Он зажмурил глаза, как будто это могло что-то изменить, как будто притворство, что он всё ещё спит, защитит его от… чего? Звук, тихий и намеренный. Близкий. Его пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ткань, когда он задержал дыхание. Ожидание было невыносимым, каждая секунда тянулась в напряжении предвкушения. Он пытался не шевелиться, но тело его предало: слабое дрожание в ногах, неглубокая заминка в дыхании. И тогда это произошло. Прикосновение. Рука на его лодыжке, лёгкая, но неоспоримая. Тело Джисона рефлекторно вздрогнуло, паника пронзила его внутренности. Рука не двигалась. Она оставалась на месте, тёплая и неподвижная на его коже, как будто ждала его реакции — чтобы он бросился бежать, закричал, сделал что-нибудь. Но он не мог. Страх приковал его к месту, парализуя и заставляя дрожать, а его мысли кружились во всех направлениях одновременно. «Кто? Что? Когда…?» У него не было времени додумать эту мысль. Рука исчезла, и её отсутствие было почти более поразительным, чем появление. Но прежде, чем он успел почувствовать облегчение, она вернулась, на этот раз выше. Пальцы скользнули по его голени, легко и намеренно, медленно и безумно поднимаясь вверх. Джисон затаил дыхание, его руки ещё сильнее сжали простыню. Пальцы остановились на его колене. На мгновение они задержались, давление было настолько слабым, что его можно было принять за воображение. Затем они снова исчезли, оставив после себя призрачный след тепла. Джисон издал тихий, надломленный звук, прежде чем смог остановиться, звук, едва громче всхлипа, но оглушительный для его собственных ушей. Его щёки горели от стыда, но это было заглушено более глубоким, грызущим осознанием, распространяющимся по всему телу: он был возбуждён. Его член увеличился под тканью боксеров, давление было невыносимым и нереальным. Он знал, что так будет, не так ли? В этом и заключалась игра. Но это знание не подготовило его к реакции тела — к тому, как страх превратился в нечто другое, нечто более мрачное и всепоглощающее. Джисона беспокоило то, как его собственное возбуждение так легко смешивалось с паникой, как будто собственное тело полностью предало его. Следующее прикосновение было более смелым. Выше. Пальцы коснулись внутренней стороны его бедра, ощущение было лёгким, как перышко, но ошеломляющим. Джисон теперь дышал неровно, его грудь поднималась и опускалась слишком быстро, пока рука ползла вверх, сантиметр за сантиметром. Всё его тело напряглось, каждый нерв был на пределе от ожидания и страха. Он почувствовал это — лёгкое прикосновение пальцев к краю его боксеров, так близко, что ему показалось, будто он может сломаться от этого. Комната казалась меньше, тяжелее. Теперь он слышал его, слабый и намеренный: звук дыхания. Близкий. Слишком близкий. Парящий прямо над ним, как будто тот, кто — что бы то ни было — находился в комнате, впитывал его вид, дрожащего и обнажённого. Его вес был удушающим, невидимое присутствие давило на него, пока он не подумал, что вот-вот закричит, только чтобы нарушить тишину. Но в следующий миг — всё испарилось. Прикосновение исчезло, дыхание затихло, и Джисон остался один на один со своим бешено колотящимся сердцем. Тихий скрип двери нарушил тишину, за ним последовал едва слышный щелчок, когда дверь закрылась. Джисон застыл на месте, его тело замерло в той же позе, в которой оно находилось. Он не мог пошевелиться, не мог дышать, не мог даже думать ни о чём, кроме как о первобытных, животных ощущениях, пронизывающих его. Медленно, дрожащими пальцами он отпустил простыню, но дрожь не прекратилась. Воздух вокруг него теперь казался холоднее, более пустым, от чего у него защемило в груди. Он не знал, сколько времени пробыл так, вглядываясь в темноту, с напряжёнными нервами. Он знал только одно: это было только начало. ———- Джисон почти не спал после прошлой ночи. Когда утренний свет наконец проник сквозь края занавесок, он показался ему назойливым, слишком ярким и резким для тумана, окутавшего его разум. Он пролежал в постели дольше, чем обычно, придавленный тяжестью своих мыслей, пока голод наконец не заставил его встать. Когда он вышел, на кухне было тихо, Минхо уже сидел за маленьким столом, держа в руках кружку с кофе. Выражение его лица было нейтральным, как всегда нечитаемым, хотя чужие глаза на мгновение скользнули по Джисону, прежде чем снова устремиться на пар, поднимающийся от напитка. — Доброе утро, — произнёс Минхо, его тон был непринуждённым, почти безразличным. Джисон на мгновение замер, сжав пальцы вокруг края столешницы. Он открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле, застряли за воспоминаниями о прошлой ночи. Ему не нужно было спрашивать, кто это был — он знал, — но признать это вслух было невыносимо. Вместо этого он вынудил себя улыбнуться, но улыбка получилась слишком слабой. — Доброе утро. Минхо не стал на него давить. Он никогда этого не делал. Он только медленно потягивал кофе, спокойно и не торопясь, как будто прошлой ночью ничего не произошло. Джисон сидел напротив него, нервно теребя край своей кофты, и каждое его небольшое движение усиливалось тишиной. Напряжение в груди душило его, но Минхо не давал ему ничего, за что можно было бы ухватиться — ни признания, ни намёка, ни даже мимолетной ухмылки. К тому времени, когда Джисон закончил есть, атмосфера между ними стала напряжённой. Минхо встал, поставил кружку в раковину и повернулся, чтобы выйти из комнаты. Проходя мимо, он слегка коснулся плеча Джисона. Просто прикосновение. Достаточное, чтобы он снова замер. А затем Минхо ушёл, оставив Джисона одного наедине с тишиной. ———— Джисон лежал без сна, тишина в комнате давила на него, как тяжёлое одеяло. Его тело было напряжено, все мышцы сжаты, мысли бегали по кругу, пока он ждал — чего именно, он не совсем понимал. А может, и понимал. Эта мысль заставила его вздрогнуть, он затаил дыхание, напряжённо прислушиваясь к чему-то за оглушительной тишиной. Страх прошлой ночи не исчез, но изменился, превратившись в нечто более острое, смешанное с предвкушением, от которого у него мурашки по коже. Каждая секунда тянулась вечностью, тишина была почти удушающей в своей интенсивности. Он зажмурил глаза, пытаясь успокоить дыхание, но его уши предали его, настроившись на каждый воображаемый звук. Шуршание ткани. Слабый скрип. Бьющееся сердце. И тогда он услышал это. Слабые шаги за дверью. Его пульс участился, страх зажегся в груди, но он заставил себя оставаться неподвижным. Шаги были размеренными, обдуманными, и каждый из них заставлял его дыхание становиться всё более поверхностным. Он с трудом сглотнул, сжав простыню в кулаках, когда звук прекратился, сменившись тихим скрипом открывающейся двери. Инстинкты Джисона кричали ему, чтобы он пошевелился, сел, сказал что-нибудь — что угодно. Но он не сделал этого. Не мог. Правила были ясны, и поэтому он держал глаза закрытыми, а тело неподвижным, за исключением легкого дрожания рук. Присутствие в комнате было теперь неоспоримым, тяжёлым и угнетающим, как будто сам воздух изменился. Чужие движения были обдуманными, целенаправленными. Пол тихо скрипел, когда человек двигался по периметру комнаты, и каждый звук вызывал прилив адреналина в теле Джисона. Он слышал слабый шелест ткани, скользящий по стенам, почти незаметный звук дыхания. Его воображение заполняло пробелы, рисуя яркие картины тени, скользящей в темноте, с острыми, всезнающими глазами. И тогда он почувствовал чужое дыхание прямо над ним. Сердце Джисона замерло, вдох застрял в горле, когда он ощутил присутствие прямо рядом со своей головой. Он не смог сдержать небольшой, отчаянный звук, который вырвался из него, едва более чем шёпот. — Хён? Ответ последовал незамедлительно. Рука зажала ему рот, заставив замолчать, прежде чем слово полностью сорвалось с его губ. Его тело рефлекторно дернулось, но хватка была крепкой, неуступчивой. Звук дыхания изменился, теперь он был ближе, отдавая теплом у его уха. Джисон инстинктивно отвернул голову, и это движение заставило простыни натянуться на нём так, что по его телу прошла волна шока. Он снова возбудился. Это осознание ударило его, словно кулак в живот, его член пульсировал под простыней при каждом небольшом движении тела. Стыд пронзил его, горячий и всепоглощающий, но это не помогло унять боль, пронизывавшую его. Каждый нерв был в огне, разрываясь между страхом и невыносимой жарой, скопившейся внизу живота. Внезапно на него навалился тяжёлый груз, прижимая к матрасу. Рука по-прежнему зажимала его рот, а другая опустилась где-то возле плеча Джисона. Близость была ошеломляющей, присутствие душило своей интенсивностью. Джисон дышал короткими, неистовыми вздохами через нос, всё его тело было напряжено. Чужак что-то прошептал, слова были тихими и неразборчивыми, призрачным звуком, от которого по спине Джисона пробежала дрожь. Его голос был едва слышен, настолько близко, что Джисон мог почувствовать вибрацию на своей коже. Смесь страха и предвкушения была ошеломляющей, его мысли выходили из-под контроля, пока он пытался разгадать смысл шепота. Затем рука двинулась, медленно и обдуманно. Джисон почувствовал, как она скользнула по его талии, её вес коснулся простыни чуть выше головки члена. Всё его тело вздрогнуло, бёдра невольно дернулись, когда мимолетное прикосновение пронзило искрой ощущений. Он сжал зубы, чтобы не выдать себя, впившись в нижнюю губу, и ещё сильнее зажмурил глаза. А затем всё исчезло. Груз испарился. Дыхание стихло. Джисон слышал слабый скрип двери, когда она открылась и снова закрылась, оставив его одного в удушающей тишине. Его тело дрожало, грудь поднималась, когда он отчаянно вдыхал воздух. Простыни под ним были влажными от пота, кожа горела там, где была чужая рука, призрачные прикосновения оставались как клеймо. Он долго не двигался, потрясённый последствиями встречи. Его мысли были запутанными, стыд и желание боролись друг с другом, оставляя его пустым и страдающим. Когда он наконец сдвинулся с места, движение казалось вялым, его тело было отягощено усталостью и чем-то, что он не мог назвать. Это была только вторая ночь. Комната снова была пуста. Джисон чувствовал это — отсутствие давило на него так же сильно, как присутствие человека несколько мгновений назад. Он дышал неглубоко, прерывисто, простыни прилипали к его влажной коже, пока он лежал, растянувшись на кровати, дрожа. Его сердце не успокаивалось, грохочущее биение в груди было почти болезненным, эхом раздаваясь в тишине. Фигура исчезла, но Джисон не мог пошевелиться. Не мог вырваться из затянувшегося тумана страха и желания, призрачного давления пальцев и жара дыхания, всё ещё жгущего его чувства. Каждый нерв в его теле словно горел, член был твёрдым и болезненным, ткань боксеров тёрлась о него при каждом малейшем движении бедер. Он зажмурил глаза ещё сильнее, пытаясь избавиться от этого — от потребности, от стыда, от того, как его тело так легко, так жадно отреагировало. Но это было бесполезно. Тяжесть его возбуждения была удушающей, поглощающей, и с каждой секундой, когда он отказывался признать это, неумолимая боль в его сердце нарастала. Его ноги беспокойно шевелились, его тело предавало его, когда бедра скользили по матрасу в поисках трения, которое он не мог отрицать, что жаждал. Джисон сильно прикусил губу, но этого ощущения было недостаточно, чтобы удержать его. Напряжение в теле казалось невыносимым, усиливающимся с каждым неглубоким вздохом. Его пальцы снова сжались в кулаки, костяшки побелели, когда он боролся с желанием поддаться. Но трение простыней о член сводило с ума, и когда его бёдра снова дернулись, не по его воле, он выпустил из себя прерывистый, отчаянный звук. Он ненавидел себя за это — ненавидел то, как его тело просило большего, даже когда разум кричал, что это неправильно. «Минхо сделал это с тобой». Одна только эта мысль вызвала в нём новый прилив жара, стыд и желание переплелись так плотно, что он не мог понять, где заканчивалось одно и начиналось другое. Он ненавидел то, что хотел этого. Ненавидел то, что нуждался в этом. Медленно, нерешительно, его рука скользнула по животу, дрожа, когда она проскользнула под пояс боксеров. Прикосновение сначала было нерешительным, как будто он мог убедить себя, что это не реально, что это не он делает это. Но в тот момент, когда его пальцы обхватили член, дрожь пронзила тело, и он полностью сдался. Он удовлетворял себя в бешеном, отчаянном ритме. Влажность предэякулята облегчала движение его ладони, когда он стремился к разрядке. Его дыхание прерывалось с каждым движением, напряжение в теле усиливалось, бёдра приподнимались к руке, как будто он мог убежать от стыда, наполнявшего грудь. Он не мог сдержать стонов, заглушаемых подушкой, вырывавшихся из него, когда он пытался — и не мог — удержать себя в руках. Образ Минхо не выходил из его головы, незваный и неизбежный. Вес его руки, тепло его дыхания, намеренные, дразнящие прикосновения, которые заставили дрожать на грани. Свободная рука Джисона крепче сжимала простыню, как будто он мог зацепиться за что-то — за что угодно — но ощущения были ошеломляющими, утягивая его всё глубже в омут. Это не заняло много времени. Его тело было слишком возбуждено, напряжение было невыносимым, и когда он наконец кончил, это было ошеломляюще. Всё его тело выгнулось в постели, рот открылся в беззвучном крике, когда сперма выплеснулась на руку, тепло и влага смешались с потом, уже скользким на его коже. Удовольствие пронзило его, как волна, заставляя задыхаться и дрожать, пока разум опустел под этой силой. Затем всё закончилось. Возбуждение быстро улетучилось, оставив на своём месте пустоту и боль. Рука Джисона безвольно упала на бок, его тело опустилось обратно на влажные простыни, а разум охватило чувство стыда. Он уткнулся лицом в подушку, горячие слёзы щипали уголки глаз, пока он пытался дышать, несмотря на тяжесть в груди. Он ненавидел себя за то, что поддался, за то, что гнался за тем, чего не должен был хотеть с самого начала. Но хуже всего было то, как сильно он всё ещё этого жаждал. Даже сейчас, когда его тело было измождённым, а разум затуманенным, мысли о Минхо не отпускали его, как клеймо, которое невозможно стереть. Контроль, поддразнивания, то, как он оставил Джисона дрожащим и отчаявшимся, не сказав ни слова. Это было несправедливо. Это было неправильно. И всё же это было именно то, на что согласился Джисон. Правила были ясны, и он согласился на это — на острые ощущения неизвестности, на игру власти и подчинения, которая сделала его таким уязвимым и ранимым, каким он никогда не мог себя представить. Он хотел этого, просил об этом. И теперь, когда вокруг него снова воцарилась тишина, он не мог отрицать, что часть его продолжала жаждать этого. Стыд жёг сильнее, чем остаточное возбуждение в теле. Джисон ещё сильнее уткнулся лицом в подушку, сжавшись в комок, как будто мог спрятаться от правды. Он не знал, сколько времени пролежал так, пока слёзы тихо стекали по его щекам, а тело дрожало от последних волн оргазма. Он знал только, что это было далеко не концом. ———- Джисон не поднимал глаз, когда шёл на кухню, волоча босые ноги по полу. Утренний свет, проникающий через окно, был слишком резким, слишком безжалостным и только усугублял узел стыда, скручивавший его живот. Он почти не спал — его беспокойные мысли бесконечно кружились в голове, воспроизводя каждый момент прошлой ночи, пока ему не показалось, что он готов вылезти из собственной кожи. Минхо уже был там, прислонившись к столешнице с чашкой кофе в руках. Его поза была расслабленной, непринуждённой, как будто вчера вечером не произошло ничего необычного. Но когда Джисон замер в дверном проеме, взгляд Минхо метко и многозначительно скользнул по нему. — Доброе утро, — произнес Минхо спокойным и непринуждённым голосом, как будто эти слова не имели никакого значения. Джисон замер. Жар, который спал ночью, с новой силой вернулся, поднимаясь по его шее и оседая, как огонь, на щеках. Он судорожно искал ответ, горло пересохло, но всё, что он смог вымолвить, было тихое: — Доброе утро. Он прошел мимо Минхо к холодильнику, отчаянно ища что-нибудь, что угодно, что отвлекло бы его внимание. Но взгляд Минхо оставался на нём, тяжёлый и настойчивый, следуя за ним как тень. Руки Джисона слегка дрожали, когда он доставал молоко из холодильника, а в голове крутились вопросы, которые он не осмеливался задать. Минхо знал? Он догадался? Это было смешно. Конечно, Минхо не знал. Он не мог знать. Джисон был один в своей комнате, когда… — Хорошо спал? — голос Минхо пронзил его мысли, как нож, и в этом, казалось бы, безобидном вопросе было что-то, что Джисон не мог точно назвать. На губах Минхо появилась едва заметная улыбка, настолько тонкая, что её можно было не заметить, но невозможно было игнорировать. Джисон сжал в руке упаковку с молоком, его пульс участился, когда он повернулся, чтобы посмотреть на Минхо. Он попытался прочитать его выражение лица, ища какой-либо намёк на смысл, скрытый за словами. Но лицо Минхо оставалось спокойным, бесстрастным — за исключением его глаз. Они блестели чем-то острым, чем-то, что заставило желудок Джисона скрутиться от беспокойства и… чего-то ещё. — Да, — пробормотал Джисон, поворачиваясь обратно к кухонному островку. Он налил молоко в стакан дрожащими руками, стараясь, чтобы его голос оставался ровным. — Наверное. Минхо тихо промычал, и этот звук висел в воздухе, как вызов. — Наверное, ночь была длинной, да? Стакан чуть не выскользнул из руки Джисона. Он сжал его сильнее, затаив дыхание, пока слова доходили до сознания. Они были невинными — должны были быть. Но то, как Минхо их произнёс, как его голос слегка понизился, вызвало новую волну жара, пронзившую тело Джисона. Его мысли устремились к прошлой ночи, к тому, как его дыхание замерло, когда он… Нет. Он стиснул челюсти, отгоняя воспоминание. — Да, — проговорил он напряжённым голосом. — Наверное. Когда он наконец обернулся, улыбка Минхо стала еще шире, хотя его выражение лица оставалось нейтральным. Он медленно отпил кофе, не отрывая глаз от лица Джисона. В его взгляде было что-то — тихий вызов, невысказанное признание, от которого у Джисона защемило сердце. Это было невозможно. Минхо ушёл, не так ли? Дверь закрылась. Джисон был один, когда… когда он… Но эта мысль застряла в его голове, гноясь, как открытая рана. А что, если Минхо не ушёл далеко? Что, если он остался прямо за дверью, достаточно близко, чтобы слышать каждый звук, который Джисон пытался заглушить подушкой? Минхо больше ничего не сказал, но, проходя мимо Джисона на выходе из кухни, он на мгновение задержал руку на его плече. Прикосновение было легким, небрежным, но по спине Джисона пробежала дрожь, и вес чужой руки показался гораздо более тяжёлым, чем должен был быть. — Увидимся позже, — сказал Минхо низким, ровным голосом, исчезая в коридоре. Джисон застыл на месте, всё ещё сжимая в руке стакан молока. Его мысли судорожно бегали, стыд и предвкушение запутались в узле, который он не мог развязать. Он не знал, слышал ли Минхо. Он не знал, проверял ли Минхо его, подталкивал ли, ждал ли, чтобы увидеть, как он отреагирует. Но одной только этой возможности было достаточно, чтобы Джисон задрожал, а сердце забилось, когда его тело в очередной раз предало его. ———- Воздух был густым и душным, а тишина окутала Джисона, как саван. Он лежал на спине, дыша неровно и поверхностно, а ожидание с каждой секундой становилось всё сильнее. Тьма была удушающей, но не отсутствие света вызывало боль в груди. Это был груз предвкушения, сокрушительное осознание того, что он не один. Он не слышал, как открылась дверь. Но он знал. Он всегда знал. Первое прикосновение было почти нежным — легкое и мимолетное касание пальцев к лодыжке, как будто проверка его реакции. Джисон замер, его тело напряглось под призрачным прикосновением. Его сердце билось так громко, что заглушало тихие скрипы движения, а его чувства обострились в тишине. Рука вернулась, на этот раз более твёрдой, и одним медленным, обдуманным движением стянула простыню с его тела. Прохладный воздух коснулся его кожи, вызвав мурашки, которые не имели ничего общего с температурой. Джисон прикусил губу, его пальцы задрожали на простынях. Он хотел пошевелиться, сопротивляться, сделать что-нибудь, чтобы успокоить бурю в своей голове. Но он оставался неподвижным, правила сдерживали его так же надёжно, как тяжесть, давившая на грудь. Первое ограничение на свободу наступило без предупреждения — рука схватила его за запястье, крепко и неумолимо. Джисон затаил дыхание, его тело рефлекторно дернулось, когда грубая ткань обернулась вокруг запястья, прижимая его к спинке кровати. Узел был надёжным, впивался в кожу настолько, что он заёрзал. Не успел он осознать это ощущение, как другое запястье было схвачено, та же грубая ткань связала его, оставив растянутым и беспомощным. Он не успел приспособиться, как на его глаза надели повязку, погрузив его в ещё более глубокую тьму, чем раньше. Полная потеря зрения была мгновенной и дезориентирующей, усиливая каждый звук, каждое прикосновение, каждый вздох. Дыхание Джисона участилось, его грудь поднималась и опускалась, пока паника и предвкушение боролись в нем. Наступила пауза. Жестокая, намеренная тишина, которая тянулась слишком долго, заставляя его напряжённо прислушиваться к любому звуку. Его чувства были обострены, он гиперчувствительно реагировал на малейшие изменения в воздухе. И тогда это произошло — чужая рука скользнула по его груди, оставляя за собой след тепла. Прикосновение было медленным, до безумия медленным, задерживалось на изгибе его рёбер, прежде чем опуститься ниже. Пальцы вдавливались в кожу, твёрдые и неуступчивые, давление посылало толчок ощущений прямо в его сердце. Следующей целью стали его соски, прикосновение оказалось резким, когда пальцы сжали и скрутили их. Джисон прерывисто выдохнул, его тело невольно выгнулось под прикосновением. Это было слишком много и одновременно недостаточно, двойственность боли и удовольствия заставляла его голову кружиться, а тело дрожать. Рука опустилась ниже, скользя по его животу, оставляя за собой след жжения на каждом сантиметре кожи. Когда чужая рука наконец обхватила его член через боксеры, Джисон не смог сдержать звук, вырвавшийся из горла. Он был низким и отчаянным, его бедра инстинктивно поднимались навстречу прикосновению. Но вес на нём сдвинулся, и твердое давление прижало бедра обратно. Послание было ясным: не двигайся. Джисон заскулил, его запястья дёргались в путах, он боролся с желанием поддаться прикосновению. Рука двигалась мучительно медленно, лаская его с давлением, достаточным, чтобы довести до грани, но не достаточным, чтобы перейти ее. Член пульсировал под тканью, каждое намеренное прикосновение вызывало новую волну жара, пронизывающую его. Мучение продолжалось, каждое движение было рассчитано, чтобы ещё больше расслабить его. Пальцы давили сильнее, затем отступали, дразня его с безумной точностью. Тело Джисона полностью предало его, спина выгнулась, дыхание стало отчаянным. Он хотел умолять, просить ещё, но слова застряли в горле, запертые напряжением, душившим его. И затем, так же внезапно, как и началось, всё прекратилось. Вес исчез, тепло рук исчезло, оставив его дрожащим и страдающим от желания. Он почувствовал, как узы вокруг его запястий ослабли, грубая ткань соскальзывала, развязываясь узел за узлом. Повязка на глазах осталась, тьма по-прежнему была абсолютной, но отсутствие контакта дезориентировало его больше, чем любые путы. Руки Джисона дёрнулись, когда он почувствовал, как развязался последний узел, и свобода показалась ему чуждой и почти нежелательной. Он лежал неподвижно, его грудь судорожно поднималась, а тело дрожало, пока он пытался осознать оставшуюся пустоту. Медленно, нерешительно он поднял руку, чтобы снять повязку с глаз, и мягкая ткань соскользнула с его пальцев. Комната была пуста. Тишина была оглушительной. Руки Джисона опустились по бокам, тело погрузилось в матрас, когда волна усталости накрыла его. Его кожа всё ещё горела там, где к нему прикасались, призрачные ощущения оставались даже после того, как реальность исчезла. Его член пульсировал, всё ещё твёрдый, всё ещё болезненный, отказ от освобождения оставлял его раздраженным и беспокойным. Он знал, что это часть игры. Он согласился на это, желал этого. Но, лёжа там, ощущая прохладный воздух, скользящий по его потной коже, он не мог не чувствовать, что его распутывают ночь за ночью. ———- Джисон лежал неподвижно в тусклом утреннем свете, проникающем сквозь занавески и рисующем мягкие, неровные линии на стенах. Его тело было тяжёлым, болезненным, и это не имело ничего общего с усталостью, а было связано с прошлой ночью. Простыни прилипали к его потной коже, напоминая о том, что он сделал после того, как закрылась дверь и тишина поглотила его целиком. Это не заняло много времени. Как могло? Он был так возбужден, каждый нерв в его теле был настолько напряжён и вибрировал, что когда сдерживание сменилось свободой, он полностью расслабился. Воспоминание было ярким — его рука, скользящая под пояс боксеров, неистовый, отчаянный ритм движений, прерывистые вздохи и крики, которые он не мог сдержать, стремясь к освобождению. Это было грубо. Интенсивно. Он даже не пытался заглушить звуки, которые вырывались из него, его возбуждение зашло слишком далеко, чтобы заботиться о сдержанности. Но теперь, в тишине утра, стыд был ещё острее. Он тяжело давил на грудь, скручиваясь в животе, пока смотрел в потолок, прокручивая в уме каждую яркую деталь. Его кожа горела от мысли о том, что он наделал, о том, как легко он сломался, остался дрожащим и уязвимым после случившегося. Тяжесть этого давила на его ребра, угрожая раздавить его. И всё же. Стыд был не единственной вещью, которая осталась. Под ним, пронизывая запутанный клубок эмоций, которые он не мог назвать, была искра чего-то другого. Возбуждение, слабое и настойчивое, которое заставляло его пульс учащаться даже сейчас. Возможность того, что он на самом деле не был один. Что где-то, прямо за его дверью, он ждал. Слушал. Эта мысль пронзила Джисона, его щёки покраснели, а тело ещё больше сжалось. Он желал этого, хотел этого, даже когда дрожал в одиночестве своей комнаты. Мысль о том, что кто-то ещё мог его услышать, мог точно знать, что он сделал с собой, была унизительной. И всё же эта же самая мысль вызвала новую волну жара под кожей, и его тело отреагировало так, как он не мог контролировать. Он уткнулся лицом в подушку, заглушая стон, когда воспоминания всё сильнее скручивали его. Это было слишком, слишком изнурительно, и теперь это оставалось с ним, как клеймо, которое невозможно было игнорировать. Он остался? Он стоял там, небрежно прислонившись к дверному косяку, слушая каждый обрывистый звук, который Джисон вырывал из себя? Эта мысль жгла его ещё сильнее, прожигая насквозь, пока он не задрожал снова. Джисон сжал край подушки, его дыхание было неровным, он пытался избавиться от этого образа. Он не мог знать. Не было никакой возможности узнать. Но неопределенность только усугубляла ситуацию, подпитывая спиралеобразные мысли, пока они не поглотили его целиком. Он был один, не так ли? Должно быть, так и было. И всё же, остававшаяся возможность была достаточной, чтобы вызвать мурашки на коже и напряжение в теле от боли, которую он не осмеливался назвать. Стыд, тяжелый и неумолимый, но он не мог заглушить мерцание желания, которое отказывалось угасать. Скорее, он только обострял его, превращая в нечто более мрачное, более всепоглощающее. Он ненавидел это. Ненавидел то, как его тело предавало его, как его мысли снова и снова возвращались к тому моменту, подпитывая жар, который горел внутри. Джисон хотел, чтобы он был там. Надеялся на это. Даже в муках освобождения, мысль об этом пронзительном взгляде и тихой ухмылке сжимала ему грудь. Это было нелепо. Позорно. И всё же это было единственное, что имело смысл в тумане его изнеможения и желания. Он хотел, чтобы его услышали. Он хотел, чтобы его узнали. Даже если это полностью разрушило бы его. ——— Тишина была угнетающей, обволакивая Джисона, как тяжёлое, душащее одеяло. Он лежал, вглядываясь в темноту, его тело было напряжено ожиданием и страхом. Каждый скрип половиц, каждый шёпот воздуха у стен вызывал в нём новый всплеск напряжения. Казалось, прошли часы, тяжесть ожидания растягивала время до невыносимости. Он прикусил губу, сжимая простыню под собой, борясь с желанием пошевелиться, сдвинуться, нарушить тишину, которая сводила его с ума. Но он не сделал этого. Он не мог. Игра не работала так. Первый звук был тихим — слабое шуршание ткани, настолько тихое, что оно могло быть плодом его воображения. Джисон затаил дыхание, его тело замерло и он напряг слух, чтобы услышать что-нибудь ещё. Затем раздался скрип, медленный и нарочитый, несомненный звук перемещения тяжести по полу. Сердце Джисона забилось неровно и бешено, каждый удар эхом раздавался в его ушах, а присутствие в комнате становилось всё сильнее и ближе. Шёпот. Тихий, дразнящий, прямо над его ухом. — Не шевелись. Голос заставил дрожь пробежать по спине, его тело застыло на месте, как будто сами слова были цепями. Он почувствовал тепло тела рядом с собой, лёгкое прикосновение дыхания к его шее заставило кожу покрыться мурашками. Тьма казалась всё гуще, его чувства обострились, когда он пытался предсказать следующий шаг, следующее прикосновение. Но ничего не произошло. Только тишина. Ожидание. Когда прикосновение наконец произошло, оно было лёгким, как перышко, проследило край его челюсти, прежде чем исчезнуть так же быстро. Джисон затаил дыхание, его грудь поднималась и опускалась неровными вздохами, а предвкушение становилось всё сильнее. Рука коснулась его ключицы, медленно и намеренно, тепло проникло в его кожу, а затем снова исчезло. Он сдержал стон, его губы сжались в тонкую линию, когда мимолётные прикосновения дразнили и мучили. Голос вернулся, на этот раз тише, пропитанный чем-то, что вызвало в нём одновременно страх и тоску. — Хочешь, чтобы я прекратил? Джисон инстинктивно покачал головой, его горло пыталось сформировать слова, которые не шли. Чужой шёпот превратился в тихий смех, звук вибрировал на его коже, когда вес сместился. Его запястья схватили, крепкие руки подняли их и прижали к изголовью кровати. Грубая ткань обернулась вокруг них, связывая его на месте, узлы были тугими, но не болезненными. Его дыхание участилось, когда он почувствовал, как матрас прогибается, и на бёдра опустился другой вес. Это присутствие было ошеломляющим, его жар давил на него, приковывая к кровати. Джисон зажмурил глаза, стыд горел так же сильно, как и желание, скопившееся внизу живота. Фигура над ним двигалась медленно, намеренно, прижимаясь к нему так, что он задыхался. Трение сводило с ума, его тело инстинктивно реагировало, даже когда разум кричал ему, чтобы он оставался неподвижным. Он не мог сдержать подёргивания бёдер, жаждущих большего, но вес с раздражающим контролем прижимал его обратно. Рука скользнула по его груди, теплая и властная, прежде чем остановиться на горле. Джисон замер, дыхание прервалось, когда пальцы обхватили его, крепко, но не сдавливая. Большой палец слегка нажал на точку пульса, посылая по венам разряд электричества. Он чувствовал ритм своего сердцебиения под давлением, быстрый и неистовый, пока рука сжималась и расслаблялась в почти гипнотическом ритме. Давление слегка усилилось, достаточно, чтобы заставить его задыхаться. Губы приоткрылись, когда его голова откинулась назад на изголовье. Фигура над ним не двигалась, не говорила, только держала его там, сжимая то сильнее, то слабее, то доминируя, то проявляя нежность. Джисон дышал короткими, неровными вздохами, его тело дрожало под тяжестью контроля, который над ним осуществлялся. — Хорошо, — прошептал голос едва слышно. Это слово пронзило его жаром, тело отреагировало так, как он не мог контролировать. Стыд был там, царапая края его сознания, но он был заглушён интенсивностью момента. То, как он чувствовал себя полностью подчинённым, полностью находящимся во власти фигуры над ним, было опьяняюще, от чего у него кружилась голова и он ощущал себя обнажённым. Трение стало более медленным, более размеренным, затягивая моменты, пока Джисон не подумал, что может сломаться. Его запястья дёргались в путах, а тело выгибалось, когда он гнался за нарастающим в нём чувством. Рука на его горле на мгновение сжалась, а затем ослабла, и отсутствие давления заставило его всхлипнуть. Теперь он дрожал, его тело сотрясали ощущения, а разум был затуманен противоречивыми эмоциями. Но затем, так же внезапно, как и началось, всё прекратилось. Вес исчез, узы ослабили, и присутствие удалилось, оставив комнату снова пустой. Джисон лежал, тяжело дыша, его тело дрожало от последствий того, что только что произошло. Кожа горела там, где к ней прикасались, его горло всё ещё покалывало от давления пальцев. Простыни под ним были влажными, его член всё ещё был болезненно твердым, а невозможность освобождения жестоко напоминала о власти, которая была над ним. Он долго не двигался, его разум работал на полную мощность, пытаясь понять всё это. Стыд был острым, пронзая его с каждым неглубоким вздохом, но этого было недостаточно, чтобы заглушить желание, всё ещё кипевшее в венах. Он знал, что это было то, на что он согласился, то, чего он желал. Но каждая ночь оставляла его с чувством ещё большей беззащитности, ещё большей уязвимости, как будто с него снимали слой за слоем. Но он не мог остановиться. Не хотел. ———- Сначала на глаза Джисона надели повязку, погрузив его в привычную тьму. К этому моменту он уже привык к отсутствию света, но следующее дополнение заставило его затаить дыхание: на уши ему надели лёгкие наушники с мягкой подкладкой. В комнате, и без того душной от тишины, воцарилась абсолютная тишина. Мир сузился до тех пор, пока не осталось ничего, кроме его собственного бешеного сердцебиения, которое было достаточно громким, чтобы заполнить пустоту. Его руки были связаны, запястья крепко прижаты к изголовью кровати той же грубой тканью, что и раньше. Сковавшая его ткань врезалась в кожу, удерживая на месте, пока тело дрожало под тяжестью предвкушения. Каждый мускул был напряжён, его грудь поднималась и опускалась в неглубоких вздохах, пока он лежал обнажённый, беспомощный, ожидая неизбежного прикосновения. Он не слышал движения, не мог предсказать, когда присутствие даст о себе знать. Отсутствие звука усилило всё остальное — жару в комнате, лёгкое трение простыней о его кожу, наэлектризованный гул ожидания, пронизывающий его вены. Когда произошло первое прикосновение, он вздрогнул, крепкий захват за челюсть застал его врасплох. Пальцы впились в его кожу, наклонив голову в сторону, и молчаливая команда была недвусмысленной. Он подчинился, с трудом сглотнув, когда пульс забился под большим пальцем, который скользнул по нему. Жёсткость усиливалась, медленно, намеренно, пока давление не заставило его задыхаться. Его грудь резко поднялась, беззвучный вздох эхом отозвался в голове, но прежде чем это стало невыносимым, рука ослабла, предоставляя ему достаточно воздуха, чтобы он продолжал балансировать на грани. Цикл повторялся — сжимать, отпускать, сжимать, отпускать — каждое сжатие делало его сознание всё более затуманенным, всё более дезориентированным. Джисон приоткрыл губы, его тело беспокойно шевелилось под весом сидящего на нём. Он не слышал, не видел, не мог предсказать следующий шаг, пока беспомощность вызывала новую волну жара, скопившуюся внизу живота. Следующее прикосновение было более резким. Кончики пальцев скользнули по его соскам, ногти прошлись по чувствительной коже, прежде чем ущипнуть, скрутить, потянуть. Джисон невольно выгнулся, и из его губ вырвался беззвучный крик, когда тело снова предало его. Член пульсировал, напрягаясь под тканью боксеров, и боль становилась невыносимее с каждым рассчитанным движением. Ногти впивались сильнее, оставляя следы огня на его груди, а острое жжение проникало глубоко в нервы. Когда вес над ним сместился, давя сильнее, Джисон с шоком понял, что человек над ним не остался равнодушным. Несомненное тепло чужого члена, твёрдого и настойчивого, тёрлось о него через тонкую ткань, разделявшую их. Его дыхание замерло, тело задрожало, когда трение стало намеренным, безумно медленным. Каждое движение вызывало трение о его собственный болезненный член, заставляя его задыхаться, извиваться, тянуть за путы в тщетном отчаянии. Внезапная острая боль расцвела у основания его шеи, когда зубы вонзились в мягкую плоть. Джисон вскрикнул, его тело дернулось в путах, когда укус пронзил острым ощущением. Тепло рта на его коже задержалось, язык успокаивал след, когда фигура над ним склонилась ближе и трение их бёдер усилилось. Он не мог уйти от давления, не мог игнорировать то, как их тела двигались вместе, как присутствие, казалось, распутывало его по частям с каждым рассчитанным движением. Каждое прикосновение усиливалось, каждое ощущение обострялось из-за отсутствия звука. Укол ногтей, тепло дыхания, крепкий захват за челюсть, который вернулся, чтобы удержать его на месте — всё это смешалось в дымке страха и желания, от которой у него закружилась голова. Грудь Джисона поднималась, тело дрожало, когда он почувствовал, как большой палец снова нажал на его точку пульса, на этот раз сильнее, более расчётливо. Он тихо задыхался, его тело сотрясалось от интенсивности ощущений, каждый нерв требовал большего, даже когда его разум затуманился. Их члены стали двигаться медленнее, мучительнее, а фигура над ним полностью контролировала ритм. Вес прижимал его к постели, не давая возможности вырваться, и осознание того, что другой получает от этого столько же удовольствия, сколько и он сам, вызвало в нём новую волну жара. Укус на шее пульсировал, фантомная боль смешивалась с удовольствием, пронизывающим его тело, оставляя беззащитным и уязвимым. В конце концов прикосновения замедлились, захват на его горле ослаб, когда фигура начала отступать. Джисон лежал, дрожа, его грудь поднималась и опускалась в резких, неровных вздохах, пока узы на запястьях ослаблялись один за другим. Затем сняли повязку с глаз, ткань слегка коснулась его кожи, прежде чем была полностью убрана. Затем наушники. Мир вернулся по кусочкам — слабый гул воздуха, едва слышные скрипы движения — но присутствие уже исчезло, оставив только эхо того, что произошло. Джисон долго не двигался, его тело было слишком измождённым, слишком потрясённым, чтобы реагировать. Жжение от укуса, призрачное прикосновение пальцев и ногтей, длительное давление на горло — всё это заставляло его дрожать, а в голове кружились эмоции, которые он не мог назвать. Интенсивность этой ночи заставила его пойти дальше, чем раньше, оставив возбуждённым и неуверенным, с тонким слоем пота на коже, когда он лежал после всего этого. Он знал правила, знал, что это было именно то, на что он согласился. Но, свернувшись калачиком, всё ещё тяжело дыша, он не мог не чувствовать, что его распутали ещё больше. И всё же, под слоем усталости и стыда, в его груди продолжала гореть искра предвкушения, отказываясь погаснуть. ———- Вода была обжигающей, почти невыносимой, когда она била по коже Джисона. Он стоял неподвижно под струёй, склонив голову, а пар клубился вокруг него густыми, тошнотворными волнами. Его тело болело так, как ему было и знакомо, и незнакомо одновременно, каждый нерв был обострён и натянут после прошлой ночи. Жар обжигал его, но он не двигался. Не вздрагивал. Этого было недостаточно, чтобы заглушить остаточные ощущения, призрачные прикосновения, всё ещё жгучие на коже. Он упёрся в кафельную стену, сжал пальцы в кулак и заставил себя дышать глубоко и ровно. Душ не помогал. Наоборот, он только усиливал всё: жжение кожи, тяжесть в груди, беспокойное чувство в животе. Воспоминания о прошлой ночи вернулись, яркие и всепоглощающие, и он выдохнул дрожащее дыхание, подняв свободную руку к шее. Укус всё ещё был там. Он мельком увидел его в зеркале, прежде чем войти в душ, след ярко выделялся на его бледной коже. Края теперь были пурпурными, расцветая, как синяк, и этот вид заставил его желудок скрутиться. Медленно, нерешительно, его пальцы проследили за ним, прикосновение было лёгким и осторожным. Кожа была нежной, и когда его пальцы коснулись приподнятых краёв, он почувствовал резкий всплеск ощущений. Это было реально. Эта мысль тяжёлым грузом легла на его грудь, смесь облегчения и чего-то более мрачного. Следы были доказательством, осязаемым свидетельством того, что всё это происходило на самом деле, что это не был просто лихорадочный сон, вызванный его беспокойным умом. Страх, прикосновения, вес — он — всё это было реально. Следы не оставляли места для сомнений. Пальцы Джисона задержались там, надавливая на синяк, пока его мысли кружились в голове. Воспоминания о прошлой ночи были туманом жара и трения, скрежетом тел, давлением руки на его горло. Он прикусил губу, другая рука сжала стену, когда жар в груди распространился ниже. Его член зашевелился при этой мысли, боль была знакомой и сводила с ума, когда он вспомнил, как чувствовал член Минхо, твёрдый и настойчивый напротив своего. Это был не только он. Это осознание пронзило его острым, электрическим дрожью. Он был не единственным, кого это затронуло. Он был не единственным, кто терял контроль. Этот вес, этот жар, это невыносимое трение — всё это было взаимным. Намеренным. Мучительным. И эта мысль вызвала в нём новую волну желания. Вода билась о его спину, жар обжигал сверхчувствительную кожу, и он сжал челюсти. Тело всё ещё горело от освобождения, которое он вырвал из себя, когда дверь закрылась. Комната была пуста, но воздух всё ещё был полон напряжения. Ему хотелось верить, что он не был один, что где-то за дверью другой человек ждал, слушал, точно зная, что Джисон делал с собой. Одной этой мысли было достаточно, чтобы довести его до предела, оставив дрожащим и измождённым после этого. Пальцы Джисона скользнули вниз от укуса, прослеживая линию горла, когда его дыхание замерло. Он хотел большего. Эта мысль была теперь неизбежной, тяжёлой и настойчивой, осевшей в его груди. Поддразнивания, сдержанность, изматывающее трение, которое довело его до отчаяния — этого было недостаточно. Ему нужно было больше. Он хотел, чтобы границы ещё больше размылись, чтобы игры обострились до такой степени, что он не мог бы сказать, где заканчивается страх и начинается удовольствие. Его рука опустилась на бок, дрожа, пока вода продолжала обжигать кожу. Его мысли были запутанным клубком стыда и желания, бесконечно кружились, пока след на шее пульсировал, словно клеймо. Он не знал, что будет дальше. Но ожидание кипело в его животе, острое и всепоглощающее. Он хотел, чтобы тот пошел дальше. Чтобы давил сильнее. Чтобы полностью распутал его. И самое страшное было то, что Джисон знал, что так и будет. И он не мог дождаться. ——- Сегодня ночью в комнате было холоднее. А может, это было только ощущение Джисона. Он уже не мог понять, его чувства были настолько обострены, что каждое небольшое изменение в воздухе казалось ему огромным. Он лежал на кровати, его запястья снова были связаны, и знакомый вес ткани прижимал к изголовью. Повязка на глазах погрузила в темноту, но темнота больше не утешала его. Она оставляла его беззащитным, пока тело напрягалось в ожидании неизбежного. Первое прикосновение было шокирующим. Холодное, обжигающее ощущение коснулось его ключицы, достаточно резкое, чтобы заставить вздрогнуть. Джисон затаил дыхание, его тело рефлекторно дёрнулось, пытаясь вырваться из пут. Он задыхался, холод проникал в его кожу, когда присутствие крепко прижимало кубик льда к нему, медленно проводя им по груди. Контраст был невыносимым, ледяной след оставлял мурашки, его раскаленная кожа покрывалась мурашками от холода, даже когда жаждала ещё больше. Лёд остановился у его соска, описывая его медленными, обдуманными движениями. Джисон выпустил прерывистый звук, его спина невольно выгнулась, когда холод послал по телу волны ощущений. Его сосок затвердел под ледяным прикосновением, дыхание стало прерывистым, пока фигура над ним точно работала льдом. К мучению присоединились пальцы, скручивая и щипая с такой силой, чтобы размыть грань между удовольствием и дискомфортом. Джисон заскулил, его тело дрожало, когда он боролся с собственными реакциями. Лёд быстро таял, его холодный укол сменялся безумной болью, когда пальцы полностью заменили его. Теперь они скручивали сильнее, тянули его сверхчувствительные соски, пока Джисон не забился в оковах, а голос не разбился на мягкие, беспомощные крики. Он не мог понять, хочет ли он, чтобы это прекратилось или продолжалось, ощущения спутались в его сознании, пока не стали неотделимыми от собственного желания. А потом прикосновение исчезло, оставив его грудь горящей от контраста. Отсутствие было кратким. Внезапный рывок за бёдра заставил его снова задыхаться, а резкое движение стянуло его боксеры до щиколоток. Воздух теперь казался холоднее, его обнажённая кожа покалывала, когда он лежал голый под тяжестью присутствия. Стыд пронзил его, горячий и невыносимый, но он был быстро заглушен ощущением холода на кончике члена. Кубик льда давил там, неумолимый, холод проникал глубоко, и всё тело Джисона напрягалось. Он не мог сдержать звук, который вырвался из его горла, высокий и отчаянный, когда кубик скользнул по всей длине. Медленное, намеренное движение было мучительным, холод обжигал его так, как он не считал возможным. Бёдра инстинктивно дёрнулись, пытаясь уйти от ощущения или преследовать его — он не мог понять, что именно, — но твёрдая рука прижала его обратно, удерживая на месте. И тогда пришло тепло. Язык проследил за кубиком льда, тёплый, влажный и невероятно мягкий. Джисон вскрикнул, откинув голову назад на изголовье, когда резкий контраст заставил его нервы работать на пределе. Язык двигался медленно, намеренно, облизывая кончик его члена, прежде чем кружить там, дразня, мучая. Ощущения холода и тепла смешались, став неразличимыми, когда лёд вернулся к внутренней стороне его бедра, скользя вверх с той же сводящей с ума медлительностью. Джисон дышал прерывисто, его тело неконтролируемо дрожало, пока фигура продолжала свою работу. Лёд рисовал узоры на его бёдрах, ягодицах, животе, каждое прикосновение было более намеренным, чем предыдущее. Язык задерживался, обводя головку его члена, иногда опускаясь ниже, чтобы прижать к чувствительной нижней части, прежде чем снова отступить. Он не мог сдержать звуки, которые теперь вырывались из него, прерывистые и отчаянные, его тело извивалось в путах, которые удерживали на месте. Непредсказуемость была невыносимой. Он никогда не знал, где будет следующее прикосновение, будет ли это обжигающий холод льда или жгучий жар языка. Его разум плутал, разрываясь между страхом и предвкушением, пока ощущения захлестывали его. Острое жжение холода, скользкая теплота жара, давление пальцев, которые удерживали его на месте — это было слишком много и одновременно недостаточно. Мысли Джисона разбились, его разум превратился в хаотичный клубок стыда и желания. Он ненавидел это, то, как его тело так жадно реагировало, то, как он не мог остановить нарастающее удовольствие, как бы ни старался. Но он тоже жаждал этого, потери контроля, того, как присутствие разрывало его на куски, пока от него ничего не оставалось. Лёд сильнее прижался к внутренней стороне его бедра, посылая по телу ещё одну волну шока, когда он таял на его перегретой коже. Язык снова пробежал по его члену, на этот раз медленнее, более обдуманно. Джисон заскулил, бёдра дёрнулись, несмотря на крепкую руку, которая удерживала его. Его тело было как оголённый провод, каждый нерв горел от ощущений, когда он балансировал на краю бездны, грозящей поглотить целиком. Мучение продолжалось, каждое движение было рассчитано, чтобы подтолкнуть его дальше, проверить пределы его решимости. Джисон не мог сказать, как долго это длилось, сколько раз он задыхался, извивался и без слов умолял, чтобы это прекратилось или продолжалось. Время размылось, ощущения полностью поглотили его, оставив дрожащим и измученным. Когда это наконец прекратилось, отсутствие было оглушительным. Лёд исчез, язык отступил, и присутствие ушло, оставив Джисона одного в угнетающей тишине. Узлы развязывались один за другим, повязка соскользнула с его глаз, открыв пустую комнату. Он лежал там, тяжело дыша, его тело было мокрым от пота и сверхчувствительным к каждому малейшему движению воздуха. Его член пульсировал, всё ещё твердый, всё ещё болезненный, отказ от освобождения был острее, чем когда-либо. Но стыд, который должен был сопровождать это, отсутствовал. Всё, что он чувствовал, было остаточное тепло прикосновений, призрачное жжение холода и отчаянное желание большего. Джисон долго не двигался. Он не мог. Его разум был слишком затуманен, тело слишком изможденно, и всё же, глубоко в груди, желание горело сильнее, чем когда-либо. Он хотел большего. Нуждался в этом. И он знал, что присутствие, молчаливое и расчетливое, даст ему это. В конце концов. И когда это произошло, Джисон понял, что не сможет сопротивляться. ——- Джисон сидел за кухонным столом, обхватив руками чашку чая, которую он едва замечал. Керамика была тёплой на ощупь, что приносило небольшое утешение после очередной бессонной ночи. Он не был уверен, сколько времени просидел там, глядя на слабый пар, поднимающийся с поверхности, пока его мысли бесконечно кружились в голове. Его тело всё ещё было в напряжении, каждый нерв был на пределе, каждый синяк и призрачное прикосновение оставались в памяти, как клеймо. Следы укусов на его шее за ночь потемнели, фиолетовые синяки резко выделялись на его бледной коже. Он снова увидел их в зеркале после душа, проведя по ним пальцами с чувством стыда и чем-то более глубоким, чем-то более горячим. Воспоминания о льде, жаре, невыносимом трении вернулись, заставив его грудь сжаться, а горло пересохнуть. Этого было недостаточно. Ничего из этого не было достаточно. И всё же это сломало его. Звук мягких шагов вырвал его из оцепенения. Джисон затаил дыхание, сжимая кружку, когда Минхо вошёл в комнату. Он не поднял глаза сразу, его пульс участился, несмотря на его желание. Вес присутствия Минхо был неоспорим, даже несмотря на то, что он небрежно стоял у стойки, наполняя пространство угнетающим спокойствием. — Доброе утро, — сказал Минхо низким, выверенным голосом. В его голосе не было интонации, не было тепла, но эти слова тяжело повисли в комнате. Джисон с трудом сглотнул, заставив себя поднять глаза. Его взгляд на мгновение коснулся лица Минхо, а затем резко опустился, щёки запылали под пристальными глазами. — Доброе утро, — пробормотал он хриплым, тихим голосом. Он прочистил горло, пытаясь снова. — Хорошо спал? Вопрос показался ему нелепым, как только он произнёс его. Слабая улыбка Минхо в ответ заставила его желудок скрутиться. — Достаточно, — прозвучал ответ, спокойный и неторопливый, как будто прошлая ночь была ничем не примечательной. Как будто Джисон не провёл несколько часов, дрожа в темноте, а его тело не мучило чувство, от которого он не мог избавиться. Тишина тянулась, густая и тяжёлая, пока Минхо наливал чашку кофе и садился напротив него. Джисон чувствовал тяжесть его взгляда, то, как он задерживался на нём, как прикосновение, намеренное и оценивающее. Он смотрел на свой чай, пальцы сжимали кружку, а грудь дрожала. — Ты выглядишь уставшим, — сказал Минхо через мгновение, и его слова прорезали тишину, как нож. Джисон затаил дыхание. Его сердце забилось чаще, но он заставил себя сохранять нейтральное выражение лица. — Мало поспал, — признался он, и правда вырвалась наружу, прежде чем он смог её остановить. Последовало низкое, задумчивое мычание. — Я так и думал. Слова не были резкими, но они попали точно в цель, задев что-то глубоко в груди Джисона. Он поднял глаза и встретил слабую улыбку, игравшую на губах Минхо. Она не была явной, не была насмешливой, но в ней было что-то такое, что заставило его желудок скрутиться. Его пульс участился, жар поднялся к шее, и он снова опустил голову, не в силах выдержать взгляда. Минхо неспешно потягивал кофе. Джисон почувствовал, как тишина снова сжимает его, давит на него, а невысказанное напряжение с каждой секундой становится всё сильнее. Он сдвинулся на стуле, движение было незначительным, но достаточным, чтобы выдать его беспокойство. — О чём-то задумался? — вопрос Минхо был непринуждённым, но под ним явно проскальзывала острая нотка. Джисон замер. Его пальцы задрожали на кружке, а мозг лихорадочно искал что-нибудь — что угодно — что не выдало бы бурю, бушующую внутри него. — Нет, — соврал он, едва слышно прошептав это слово. — Ни о чём. Слабая улыбка углубилась, хотя Минхо больше ничего не сказал. Он встал из-за стола, стул тихо заскрипел по полу, когда он решил уйти. Плечи Джисона опустились, облегчение и разочарование боролись в нём, когда присутствие Минхо начало исчезать. Но затем, как только он достиг дверного проёма, Минхо остановился. Его низкий и тихий голос легко разнёсся по комнате. — Сегодня вечером. Джисон поднял голову, его сердце замерло, когда эти слова повисли в воздухе. Минхо не оглянулся, не стал объясняться, но обещание, заключённое в этих словах, было несомненным. Дверь за ним закрылась, и Джисон снова остался один в тишине. Он долго сидел, дрожащими руками обнимая кружку, пока мысли бурлили в его голове. Сегодня вечером. Эти два слова эхом раздавалось в голове, остро и всепоглощающе, заставляя его сердце биться чаще, а кожу гореть. Он не знал, что будет, но предвкушение уже терзало его, оставляя беззащитным и беспокойным. Он хотел этого. Нуждался в этом. И он знал, без сомнения, что сегодняшний вечер изменит всё. ——— В комнате было почти тихо, за исключением слабого гудения дыхания Джисона, неровного и поверхностного в удушающей темноте. Он лежал совершенно неподвижно, каждый мускул его тела был напряжён, ожидание было настолько сильным, что душило его. Воздух казался сегодня более тяжёлым, прилипая к его коже, как будто сама комната была живой и ждала вместе с ним. И вот оно наступило — тихое скрипение двери. Его дыхание замерло, грудь сжалась, когда звук разбил тишину. Изменение воздуха, которое последовало за этим, было едва заметным, но неоспоримым, из-за чего сердцебиение Джисона участилось. Он зажмурил глаза, хотя в почти полной темноте это не имело значения, и попытался успокоить грохот своего сердца. Он знал, что будет дальше. Знал, как это начнётся. Но это знание не помогало ему успокоиться. Присутствие бесшумно прошло по комнате, медленно и размеренно. Джисон чувствовал это — вес невидимых глаз, которые останавливались на нём, оценивая его, прежде чем первое прикосновение опустилось на его руки. Оно было легким, почти незаметным, но достаточным, чтобы по его спине пробежала дрожь. Он замер, затаив дыхание, когда начался ритуал. Сначала надели повязку на глаза. Прохладная ткань скользнула по его векам, узел затянулся сзади головы, отрезав его от того небольшого количества света, которое ещё оставалось. Его мир погрузился в полную темноту, и остальные чувства взяли верх. Он сосредоточился на звуке собственного дыхания, поверхностного и быстрого, заполняющего пустоту, оставленную отсутствием зрения. Затем последовали наушники. Джисон слегка вздрогнул, когда их надели ему на уши, их утяжелённый вес напоминал ему о его изоляции. Мир вокруг него полностью исчез, сменившись глухим рокотом тишины. Он инстинктивно сдвинулся на матрасе, движение было незначительным, но достаточным, чтобы выдать его беспокойство. Затем появились путы. Знакомые и неуступчивые, они привязывали его запястья и лодыжки к раме кровати, делая его полностью неподвижным. Ткань врезалась в его кожу, когда он проверял путы, его пальцы сжимались в кулаки, пока паника и ожидание боролись в нём. Теперь он был беспомощен, полностью во власти присутствия, нависающего над ним. Первое прикосновение льда заставило его дыхание замереть. Холод был острым, впиваясь в его перегретую кожу, когда он скользил по груди. Тело Джисона рефлекторно дёрнулось, его спина слегка выгнулась, натягивая связывающие ремни, когда лёд проложил медленный, обдуманный путь. Он обвёл один сосок, затем другой, холод проникал глубоко в его нервы и заставлял дрожать. Затем последовали пальцы, щипая и скручивая в тандеме со льдом. Двойное ощущение сводило с ума, острая боль от холода усиливала боль от каждого щипка. Дыхание Джисона стало быстрее, его грудь поднималась и опускалась, пока он извивался под неумолимым вниманием. Лёд опустился ниже, скользя по его животу ленивой, мучительной линией. Он прикусил губу, и его приглушённые вздохи только усиливали осознание тишины. Прикосновения оставались методичными, каждое из них было обдуманным и контролируемым. Лёд задержался на его груди, сильнее прижимаясь к соскам, прежде чем переместиться на новый участок кожи, оставляя за собой след влажного холода. Его снова заменили пальцы, скручивающие и тянущие, пока Джисон не задрожал неконтролируемо, а разум не закружился от неумолимой стимуляции. Слепой, глухой и связанный, Джисон дрейфовал в темноте, каждое ощущение усиливалось в десять раз. Он не мог сказать, сколько времени прошло, не мог предсказать, что будет дальше. Непредсказуемость была сама по себе мукой, держа его в напряжении, тело и разум были словно оголённым проводом, пока присутствие продолжало свою работу. Он уже был на грани, а ночь только началась. Первыми исчезли узы вокруг лодыжек Джисона. Ткань ослаблялась с особой осторожностью, и слабый шуршащий звук, который она издавала, касаясь его кожи, вызывал дрожь в ногах. Он едва успел осознать, что его освободили, как чужие руки схватили пояс его боксеров, движение было решительным и неумолимым. Ткань резко стянули вниз, и это внезапное движение поразило его, обнажив кожу. Грудь Джисона поднималась и опускалась неровными вздохами, его дыхание прерывалось, когда воздух оседал на его обнаженном теле. Вес присутствия над ним был удушающим, ощутимым, от чего его пульс участился. Он сжал кулаки, проверяя узы, которые всё ещё привязывали его запястья к изголовью кровати, ощущая пределы натяжения. Первое прикосновение льда к члену было шоком, который заставил его дёрнуться в путах, тело отреагировало, прежде чем разум успел осознать происходящее. Холод был невыносимым, он пронизывал его с такой интенсивностью, что по телу пробегали острые толчки ощущений. Он задыхался, звук был приглушён наушниками, его грудь слегка выгнулась, когда лед начал медленно опускаться. Он таял слишком быстро, и струйка воды, стекающая по его длине, только усиливала жжение от холода. Джисон извивался, его бёдра дрожали, когда он пытался осознать резкий контраст между ледяным прикосновением и жгучей жарой, скопившейся внизу живота. Как раз когда он подумал, что больше не выдержит, лёд был заменён чем-то другим. Теплом. Язык проследил за следом растаявшего льда, облизывая его по всей длине с безумной точностью. Тело Джисона снова дернулось, внезапное тепло было резким контрастом, от которого он задрожал. Язык двигался медленно, дразняще, обводя головку, прежде чем отступить, только чтобы вернуться с той же намеренной скоростью. Это было слишком много и одновременно недостаточно, ощущения смешались, и Джисон не мог понять, где заканчивается холод и начинается тепло. А затем тепло усилилось. Рот сомкнулся над ним, полностью обхватив его, влажное тепло обволакивало так, что у него перехватило дыхание. Бёдра Джисона дёрнулись, его тело напряглось в путах, пока присутствие работало над ним с неумолимой точностью. Контраст льда и тепла был ошеломляющим, его разум закружился, когда тело полностью сдалось натиску. Лёд вернулся, на этот раз крепко прижавшись к его яйцам. Острый, пронизывающий холод пронзил его новой волной шока, когда спина выгнулась на матрасе, а губы раздвинулись в беззвучном крике. Лёд медленно таял, вода скапливалась на его коже, и это ощущение усиливала теплота рта, которая продолжала мучить его. Тело Джисона извивалось, напряжение усиливалось с каждым расчётливым прикосновением. Его разум был затуманен, колеблясь между страхом и желанием, границы между которыми стирались с каждым намеренным движением. Жар рта, жжение льда, призрачное давление рук — всё смешалось, и Джисон не мог понять, дрожит ли он от холода или от невыносимой жары, нарастающей внутри него. Он жаждал большего, даже когда сверхстимуляция заставляла его задыхаться. Присутствие не прекращалось, не ослабевало, и тело Джисона реагировало соответственно, беспомощное под тяжестью всего этого. Вес опустился на него, твёрдый и неумолимый. Джисон выдохнул, когда матрас прогнулся под дополнительным давлением, жар другого тела прижимал его к себе. Грубое трение ткани об обнаженную кожу сводило с ума, каждое движение присутствия над ним вызывало новые волны ощущений, пронизывающие его. Он напрягся, его тело инстинктивно отреагировало, но спасения не было. Его никогда не было. Рука обхватила его горло, пальцы сжимали шею сбоку с такой точностью, что не оставляли места для сопротивления. Давление не было постоянным — оно пульсировало в ритме, сжимаясь и ослабляясь в намеренных волнах, которые заставляли грудь Джисона подниматься в поисках воздуха. Каждое сжатие заставляло его пульс учащаться под прикосновением, контраст между контролем и освобождением вызывал у него головокружение. Тишина, нарушаемая только его приглушёнными вздохами, резко изменилась. Наушники были сняты, и уши стали воспринимать слабые звуки комнаты: скрип кровати, шелест ткани, ровный ритм его собственного прерывистого дыхания. Воздух теперь казался более тяжёлым, каждый звук усиливался, как будто мир сузился до этого единственного, угнетающего момента. Затем раздался голос, низкий и размеренный, прорезающий тишину, словно лезвие. Слова были не мягкими — они были резкими и грязными, прозвучавшими прямо в его ухо с такой точностью, что он задрожал. — Ты такой чертовски нуждающийся, — прошептал голос, и жар каждого слова коснулся края его уха. — Я чувствую, как сильно ты этого хочешь, как сильно ты пытаешься оставаться неподвижным. Но ты не можешь, верно? Ты уже ломаешься. Джисон задыхался, голова инстинктивно наклонилась в сторону голоса, даже когда его тело дрожало под ним. — Ты позволил бы мне сделать всё, что угодно, не так ли? — эти слова были и вопросом, и утверждением, их вес давил на грудь Джисона, как рука, сжимающая его горло. — Я мог бы взять тебя прямо здесь, прямо сейчас, и ты бы умолял меня о большем. Ты был бы благодарен мне за это. Слова обволакивали его, оседая в груди как клеймо, которое невозможно игнорировать. Он не мог ответить, не мог пошевелиться, тяжесть присутствия и хватка на горле прижимали его к месту, пока голос продолжал свое безжалостное наступление. — Ты мой. Каждый звук, каждое движение, каждая ёбанная мысль — всё это принадлежит мне. Губы, теплые и настойчивые, заменили слова, скользя по краю его уха. Джисон вздрогнул от прикосновения, его тело отреагировало, прежде чем разум успел осознать происходящее. Губы опустились ниже, скользя по его челюсти с сводящей с ума медлительностью, каждое прикосновение было намеренным и неторопливым. — Ты такой совершенный, — прошептал голос, зубы скользнули по его коже. — Связанный, дрожащий, ждущий, пока я тебя сломаю. Тепло задержалось, дразня, прежде чем опуститься на его шею. Укус последовал без предупреждения, острые зубы вонзились в мягкую плоть на противоположной стороне от предыдущего следа. Джисон вскрикнул, звук был резким и прерывистым, его тело дёрнулось, пытаясь вырваться из пут, которые всё ещё сдерживали запястья. — Не шевелись, — прорычал голос, приказ был низким и грубым. Укус был мгновенным, достаточно острым, чтобы его зрение затуманилось за повязкой на глазах. Затем последовало тепло языка, успокаивающее след, даже когда зубы впивались сильнее, гарантируя, что к утру он расцветёт глубоким и тёмным цветом. Вес над ним слегка сдвинулся, давя так, что Джисон задыхался. Грубое трение ткани о его обнаженную кожу было неумолимым, каждое движение было рассчитано на то, чтобы подтолкнуть его ближе к грани, не давая ему упасть. «Ты чувствуешь это?» — прошептал голос, мрачный и полный намёков. «Вот как сильно я тебя хочу. Но ты ничего не получишь, пока я не скажу». Рука вокруг его горла снова сжалась, ритм был ровным и контролируемым, оставляя его без дыхания и дрожащим, когда губы вернулись к его челюсти, снова продвигаясь вверх. — Будь хорошим, и, может быть, я позволю тебе кончить. А может, я оставлю тебя так на всю ночь. Я ещё не решил. Разум Джисона был затуманен, ощущения были ошеломляющими и неизбежными. Присутствие не ослабевало, не колебалось, и ему оставалось только терпеть бурю, пока его тело реагировало так, что он остался обнажённым и уязвимым. Укус пульсировал на его шее, вес прижимал к матрасу, а слова — тихие, грязные, властные — ещё долго после того, как они были произнесены, эхом звучали в его голове. Он терял контроль, и они оба это знали. Вес исчез с тела Джисона, и на мгновение он почувствовал облегчение — возможность вздохнуть, собраться с мыслями. Но это длилось недолго. Звук движения, намеренного и неторопливого, заполнил тишину. Слабый шуршащий звук, как будто кто-то что-то доставал, заставил по его спине пробежать дрожь. Джисон не мог посмотреть, не мог предвидеть, но слабый щелчок, который последовал за этим, был безошибочным. Вибратор. Ожидание скрутило ему живот, и этот звук вызвал новую волну жара, пронзившую его тело. Он прикусил губу, его дыхание было неровным, пока он лежал там, обнажённый и ожидающий. Матрас слегка прогнулся, сигнализируя о возвращении присутствия. Прохладное, влажное ощущение прижалось к его дырочке, скользкое и намеренное, заставляя вздрогнуть. Ощущение задержалось, дразня, прежде чем вибратор медленно скользнул внутрь. Тело Джисона напряглось от вторжения, растяжение было незнакомым, но не неприятным. Рука крепко сжала его бедро, пальцы впились в плоть, когда вибратор был вставлен глубже. Его колени были согнуты, ступни твердо стояли на кровати, оставляя беззащитным, от чего его щёки запылали от стыда. — Ты это чувствуешь? — прошептал голос, низкий и дразнящий. — Ты уже сжимаешься вокруг игрушки. Ты так отчаянно хочешь этого, не так ли? Такой жадный маленький мальчик. Вибратор заработал, и мягкая вибрация пронзила все тело Джисона. Он задыхался, слегка выгибая спину, когда ощущение охватило его. Сначала вибрации были мягкими, дразнящими, но постепенно они усиливались, интенсивность нарастала, пока он не начал извиваться в путах. Руки вернулись к его телу, щипая и поглаживая, пальцы жестоко скручивали его соски и впивались в чувствительную кожу бедер. — Не шевелись, — приказал голос, резкий и неумолимый. — Ты не можешь двигаться, пока я не скажу. Джисон заскулил, его тело дрожало, пока он боролся, чтобы подчиниться. Вибрации усилились, давление внутри него нарастало, пока он не подумал, что может сойти с ума. Его дыхание стало коротким, прерывистым, грудь поднималась, когда стимуляция подталкивала его к грани. — Посмотри на себя, — продолжал голос, полный презрения. — Такой отчаянный, такой чертовски жалкий. Ты сделаешь всё для этого, не так ли? Всё, чтобы почувствовать больше. Вибратор внезапно остановился, погрузив Джисона в оглушительную тишину. Он задыхался, его тело извивалось, поскольку отсутствие ощущений вызывало боль. Прежде чем он смог собраться с мыслями, присутствие снова сдвинулось, вибратор был удален и заменён пальцами, смазанными лубрикантом. Они медленно давили на него, растягивая его сантиметр за сантиметром с безумной осторожностью. — Тебе так это нравится, — пробормотал голос, теперь более мягкий, но не менее властный. — Но ты хочешь большего, не так ли? Ты хочешь, чтобы я тебя сломал. Джисон затаил дыхание, когда пальцы двигались внутри него, раздвигаясь и сгибаясь, чтобы надавить на то место, которое заставляло его задыхаться. Присутствие наклонилось ближе, тёплое дыхание коснулось чувствительной кожи его бёдер. Затем последовали зубы, кусающие достаточно сильно, чтобы оставить следы, а за ними — успокаивающее прикосновение языка. — Ты так красив, — произнёс голос почти с благоговением. — С следами, раскрытый, умоляющий о том, что я решу тебе дать. Пальцы вышли, оставив Джисона дрожащим и снова обнажённым. Их заменило что-то более тяжёлое, холодное и влажное, прижавшееся к его входу. Пробка. Её вводили медленно, намеренно, каждое движение было рассчитано, чтобы держать его в напряжении. Она почти полностью выскальзывала, прежде чем её снова вводили, ритм был постоянным и сводящим с ума. — Ты примешь все это, — прорычал голос, его тон потемнел. — Каждый сантиметр. И ты будешь благодарен мне за это. Джисон напрягся в путах, его тело дрожало, когда пробка наконец вошла полностью. Ее вес устроился глубоко внутри него, постоянно напоминая о его уязвимости. Присутствие не двигалось в течение нескольких мгновений, позволяя ощущению проникнуть в сознание, позволяя Джисону почувствовать полноту, беспомощность. — Хороший мальчик, — пробормотал голос, и в грязных словах проскользнула редкая нотка одобрения. — Но мы только начали. Вес вернулся, давя на бедра Джисона, когда фигура оседлала его. Тепло присутствия проникло в его обнаженную кожу, и его дыхание замерло, когда он почувствовал знакомое сжатие вокруг горла. Пальцы впились с намеренной силой, недостаточной, чтобы причинить боль, но достаточной, чтобы напомнить ему, кто здесь главный. Его пульс застучал под давлением, каждый удар эхом раздавался в ушах, как барабан. — Посмотри на себя, — насмешливо прошипел голос, низкий и резкий. — Такой чертовски нуждающийся. Ты сделаешь для меня всё, не так ли? Всё, только чтобы почувствовать это. Джисон не мог ответить, не мог ничего сделать, кроме как задыхаться, когда захват на его шее усилился. Его грудь поднималась и опускалась неровными вздохами, тело дрожало под тяжестью чужого веса. Голос тихо и мрачно хмыкнул, прежде чем губы прижались к его губам. Поцелуй был жестоким, беспорядочным и всепоглощающим, столкновением жара и контроля, которое заставило его зашататься. Зубы вонзились в его нижнюю губу, тянули и сосали, пока боль не заставила вздрогнуть. Язык последовал за ним, проникнув в его рот с доминирующей силой, исследуя и захватывая каждый сантиметр. Джисон не мог ничего сделать, кроме как подчиниться, его собственный язык колебался и сдавался, когда поцелуй становился всё глубже. Его запястья напряглись в путах, его тело инстинктивно реагировало на подавляющую интенсивность. Движения начались медленно, грубая ткань одежды парня терлась об его обнажённый, болезненный член. Трение сводило с ума, каждое намеренное движение вызывало в нём бурю ощущений. — Ты это чувствуешь? — прошептал голос у его губ, прервав поцелуй настолько, чтобы слова проскользнули между ними. — Это всё, что ты получишь. Достаточно, чтобы свести тебя с ума, но недостаточно, чтобы позволить тебе кончить. Ты ещё не заслуживаешь этого. Джисон вздохнул, и звук был приглушён, когда поцелуй возобновился. Рука на его горле сжалась ещё сильнее, на мгновение перекрыв ему дыхание, а затем ослабилась настолько, чтобы он мог задыхаться. Трение стало более интенсивным, вес над ним сместился, чтобы уверенно сжать их члены. Бёдра Джисона инстинктивно дёрнулись, его тело отчаянно жаждало большего трения, но резкое сжатие вокруг шеи остановило его. — Я разрешал тебе двигаться? — прорычал голос, полный власти. — Жалкий. Ты даже не можешь лежать смирно, как хорошая игрушка. Мне нужно завязать тебя покрепче? Джисон слабо покачал головой, всё его тело дрожало, пока трение продолжалось. Намеренная медлительность была мучительной, каждое медленное движение напоминало ему о том, как мало он мог контролировать ситуацию. Поцелуй снова прервался, фигура отстранилась настолько, чтобы прошептать ему на ухо. — Скажи мне, — потребовал голос. — Скажи, как сильно ты этого хочешь. Умоляй. Голос Джисона был едва слышным шепотом, хриплым и прерывистым. — Пожалуйста… пожалуйста, я хочу этого. Я… Низкий смех прервал его, насмешливый и удовлетворённый. — Жалкий. Ты даже не можешь нормально умолять. Но ничего страшного. Я буду держать тебя так всю ночь, если понадобится. Отчаянного и мокрого, жаждущего того, чего ты не заслуживаешь. Слова резали глубоко, каждый слог был ударом по его гордости, заставляя его корчиться под тяжестью стыда и желания. Движения стали медленными, более мучительными, когда фигура наклонилась, чтобы поцеловать его в челюсть и шею. Трение сводило с ума, и каждое движение только приближало Джисона к грани, не давая ему упасть. — Ты не кончишь, пока я не скажу, что можешь, — прошипел голос у его кожи. — А если я решу, что ты не кончишь вообще? Ты всё равно будешь мне благодарен за это. Голова Джисона закружилась, мысли улетучились, сочетание физических мучений и словесных унижений заставило его задрожать и сдаться. Поцелуй вернулся, сильный и интенсивный, столкновение языков и зубов заставило его задыхаться под неумолимым давлением. Трение не прекращалось, не ослабевало, держа его на грани освобождения, которого, как он знал, ему не позволят достичь. — Хороший мальчик, — прошептал голос у его губ, и в грязных словах проскользнула слабая нотка одобрения. — Ты примешь всё, что я тебе дам, не так ли? И будешь просить ещё. Вес снова поднялся, и грудь Джисона задрожала, когда отсутствие прикосновения заставило его затрепетать. Последовал слабый шелест ткани, мягкий звук, резко раздавшийся в гнетущей тишине. Он напрягся в путах, его мысли мчались, заполняя пустоту безумными догадками о том, что будет дальше. Его дыхание замерло, когда шум прекратился, и в комнате снова воцарилась тишина. Затем раздался четкий, безошибочный звук извлечения пробки. Ощущение было внезапным, заставило его затаить дыхание, его тело рефлекторно напряглось, когда он почувствовал пустоту. Руки крепко сжали его бёдра, широко раздвинув их, и он выпустил тихий, прерывистый стон. Его кожа защемила от жара присутствия, сердце забилось, когда что-то тёплое и округлое прижалось к его входу. — Ты ждал этого, не так ли? — голос был низким, пропитанным насмешкой. — Все эти извивания, все эти стоны — это было только для того, чтобы заманить меня сюда, не так ли? Чтобы я трахнул тебя, как отчаянного маленького дурака, которым ты и являешься. Джисон приоткрыл губы, и из них вырвался беспомощный звук, когда давление усилилось. Растяжение было медленным, намеренным, и он не мог остановить то, как его тело выгибалось под этим весом. Ногти впивались в его бедра, оставляя острые полумесяцы на коже, когда присутствие проникало глубже, мучительно заполняя сантиметр за сантиметром. — Прими это, — приказал голос, грубый и неумолимый. — Каждый сантиметр. Ты можешь сделать это для меня, не так ли? Будь хорошим мальчиком и прими это. Голова Джисона откинулась на матрас, из его горла вырвался прерывистый крик, когда парень полностью проник в него, с гортанным стоном. Наполненность была ошеломляющей, ощущение лишало его того небольшого количества воздуха, которое у него оставалось. Он чувствовал тепло присутствия напротив себя, острое жжение ногтей, которые удерживали его, вес, не оставлявший места для побега. — Чувствуешь? — прошипел голос, наклонившись ближе. — Это я. Растягиваю тебя, делаю своим. Ты такой чертовски узкий. Ты должен быть благодарен, что я не тороплюсь с тобой. Первый толчок был медленным, размеренным, касался того места, которое заставляло Джисона задыхаться и дрожать. Движения бёдер были рассчитаны так, чтобы вытянуть из него каждый звук, которого требовала эта фигура. Ритм постепенно нарастал, каждый толчок набирал силу, становился всё сильнее и грубее, с каждой секундой приближая его к грани. — Посмотри на себя, — насмешливо произнес голос, полный издевательства и удовлетворения. — Ты уже разваливаешься. Ты позволишь мне делать с тобой всё, что я захочу, да? Использовать тебя, как мне вздумается. Ты будешь умолять меня об этом. Джисон не мог произнести ни слова, не мог ничего делать, кроме как задыхаться и корчиться, пока толчки становились всё быстрее, глубже, каждый из них осуществлялся с точностью. Его тело дрожало от силы ударов, его запястья напрягались, пытаясь вырваться из пут, которые удерживали его на месте. Присутствие сдвинулось, ногти впились глубже в его бёдра, притягивая ближе с каждым движением. — Не сдерживайся сейчас, — прорычал голос, тон его был мрачным и властным. — Я хочу слышать каждый твой звук. Дай мне услышать, как сильно тебе это нравится. Как сильно ты этого хочешь. Джисон закричал, его голос был хриплым и отчаянным, каждый толчок приближал его к грани. Его разум был пуст, лишён мыслей, ощущения были слишком сильными, слишком интенсивными, оставляли дрожащим и беспомощным под безжалостным натиском. Присутствие не колебалось, проникая в него с силой, которая оставляла его сломленным. А потом движения замедлились. Толчки снова стали размеренными, почти мучительными, а голос шептал у его уха, низко и издевательски. — Умоляй об этом. Джисон задыхался, его горло сдавило, а разум был настолько затуманен ощущениями, что он не смог сразу понять, что происходит. Рука, сжимавшая его бедро, переместилась на челюсть, заставляя наклонить голову в сторону. — Я сказал, умоляй об этом. Скажи мне, как сильно ты хочешь, чтобы я тебя сломал. — П-пожалуйста, — выдохнул Джисон, и слово разбилось о его губы. — Пожалуйста, мне это нужно. Мне нужно… Мне нужен ты. — Жалко, — насмешливо произнес голос, хотя под презрением проскальзывала нотка удовлетворения. — Это всё, на что ты способен? Попробуй ещё раз. Заставь меня поверить тебе. Джисон тяжело дышал, отчаяние сжимало его, когда он пытался вырваться из пут. — Пожалуйста, — крикнул он, и его голос надломился. — Пожалуйста, я сделаю всё, что угодно. Мне нужен ты. Мне нужно больше. Пожалуйста, сломай меня. Человек над ним издал низкий рык в знак одобрения, и звук прогремел по всей комнате. — Так лучше. Это именно то место, где тебе и положено быть — связанным, раскрытым, умоляющим о том, что я решу тебе дать. Запомни это. Толчки возобновились, на этот раз сильнее, глубже, каждый из них приближал Джисона к грани, которую он так отчаянно желал достичь. Голос продолжал, нескончаемый поток приказов и грязи, от которых он дрожал. — Ты мой. Каждый звук, каждая ёбанная дрожь, каждый сантиметр твоего тела принадлежит мне. Не забывай об этом. Лодыжки Джисона были зацеплены за крепкие плечи, тело согнулось пополам, оставив его совершенно беззащитным. Его колени прижались к груди, и он дышал прерывисто, каждый вдох давался с трудом. Над ним склонилась фигура, душащая своей интенсивностью. Он не мог видеть, не мог угадать, но напряжение было ощутимым — густым и угнетающим, толкающим его ещё дальше в покорность. Затем с его глаз сняли повязку. Джисон быстро моргнул, его зрение приспосабливалось к слабому свету, который теперь проникал в комнату. Лучик лунного света проникал сквозь занавески, бросая серебристые полосы на темноту. Раньше в комнате была полная темнота — Минхо, должно быть, приоткрыл занавески, чтобы впустить свет. Это осознание поразило его, как удар. Минхо хотел, чтобы он видел. Хотел, чтобы он точно знал, кто с ним так поступает, кто разрывает его на куски. Лицо Минхо стало чётким, резким и властным, его тёмные глаза впились в глаза Джисона с жадностью, от которой у того сжалось сердце. Интенсивность этого взгляда была ошеломляющей силой, которая, казалось, поглощала всё остальное. Губы Минхо изогнулись в едва заметной ухмылке, выражение его лица было полно контроля и удовлетворения. — Теперь ты меня видишь, да? — голос Минхо был низким, гортанным, каждое слово пропитано насмешкой. — Больше не нужно прятаться. Больше не нужно притворяться. Ты точно знаешь, кто тебя так трахает. Джисон приоткрыл губы, и из его уст вырвался прерывистый стон, когда Минхо сменил положение и его толчки стали сильнее и быстрее. Кровать скрипела под ними, ритм был неумолимым, каждое движение посылало ударные волны по дрожащему телу Джисона. Минхо рычал низким, диким голосом, который раздавался между ними, первобытный звук, который полностью выводил Джисона из себя. Одна рука сжала горло Джисона, захват был намеренным, каждый палец вдавливался в чувствительные стороны его шеи с такой точностью, что у него закружилась голова. Давление не было постоянным — оно пульсировало в рассчитанных волнах, заставляя его задыхаться, только чтобы снова лишить воздуха. Джисон запрокинул голову, инстинктивно выгибая шею, полностью подчиняясь контролю Минхо. Каждый прерывистый вздох сотрясал, грудь поднималась и опускалась с отчаянием, которое только усиливало ощущение того, что им владеют, поглощают его. Прохладное прикосновение большого пальца Минхо к его трепещущему пульсу резко контрастировало с жаром, излучаемым между ними, молчаливым напоминанием о том, насколько полностью Джисон был в его власти. Другая рука Минхо работала с жёстким ритмом, пальцы обхватывали член Джисона так, что не оставляли места для отступления. Движения были неумолимы, каждый толчок идеально совпадал с жестокими толчками, которые сотрясали дрожащее тело Джисона. Каждый толчок бёдер Минхо проникал всё глубже, угол был точным, попадая в то место внутри Джисона, которое посылало волны удовольствия по его измученным нервам. Из него вырывались крики, сырые и разбитые, звуки, которые едва можно было узнать как свои собственные. Чрезмерная стимуляция размывала границы удовольствия и боли, каждое ощущение обостряло следующее, пока Джисон не стал ничем иным, как дрожащим беспорядком под неумолимым ритмом Минхо. — Ты ломаешься, — усмехнулся Минхо, его голос был пропитан презрением и удовлетворением. Эти слова были как кнут, прорезавший туман, застилавший разум Джисона. — Жалкая крошечная игрушка, извивающаяся подо мной. Этого ты хотел? Быть сломанным? Быть использованным, пока от тебя ничего не останется? Джисон приоткрыл губы, но звук не вырвался, его голос был похищен волной ощущений, обрушившейся на него. Вместо этого ответило его тело, сильно вздрогнув, когда связанные руки напряглись, пытаясь вырваться из пут, привязывающих их к изголовью кровати. Воздух казался слишком густым, каждый нерв был на пределе, когда Минхо вёл его всё выше, быстрее, ближе к пропасти. Скованность в руках только усиливала напряжение, скручивающее изнутри, а беспомощность разжигала огонь, пожирающий его. Рука на его горле сжалась, твёрдая и неуступчивая, давление заставляло его голову откидываться ещё дальше назад, а зрение затуманивалось. Контроль был абсолютым, это властная сила, не оставлявшая сомнений в том, кто управляет этим моментом. И тогда это настигло его. Освобождение пронзило Джисона, как приливная волна, всё его тело выгнулось, когда он кончил, крики были прерывистыми и резкими. Удовольствие было ослепительным, прилив жара и облегчения заставил его дрожать, пока грудь поднималась, а слезы наворачивались на глаза. Но Минхо не остановился. Ритм не сбивался, толчки были неумолимыми, а сверхчувствительное тело Джисона извивалось под ним. Его кожа горела, каждое прикосновение усиливалось, пока не стало похожим на огонь, пронзающий его нервы. Джисон рыдал, задыхаясь, его голос превратился в неровные звуки, едва напоминающие слова. Его бёдра дрожали от усилия оставаться раздвинутыми, пальцы сжимали путы, пока перевозбуждение доводило до грани сознания. — Мы ещё не закончили, — прорычал Минхо, зубами скользя по нежной коже шеи Джисона, прежде чем вонзиться в неё с такой силой, что оставит ещё один след. Острая боль пронзила измученное тело Джисона, контраст между ней и успокаивающим языком Минхо, прикоснувшимся к укусу, заставил его сжать пальцы ног. Губы Минхо опустились ниже, оставляя след жара на изгибе плеча Джисона, где его зубы снова коснулись кожи, дразня. Рука Минхо на члене Джисона не дрогнула, она продолжала безжалостно двигаться вверх-вниз, даже когда чрезмерная стимуляция заставила тело Джисона неконтролируемо дёргаться. Он почувствовал, как знакомое тепло снова нарастает, невероятно быстро и невероятно интенсивно. Член Джисона снова наполнился в неуступчивой хватке Минхо, ощущение было настолько ошеломляющим, что его крики стали острее, более жадными. Каждый толчок был требованием, каждое движение — притязанием, которое не оставляло ни одной части Джисона нетронутой. — Ты снова кончишь для меня, — приказал Минхо, его голос был низким и пропитанным мрачным намерением. — Ты не можешь остановиться. Ты не можешь отдыхать. Ты мой, и я с тобой ещё не закончил. Ритм изменился, уступив место чему-то более яростному, более первобытному. Толчки Минхо стали более грубыми, каждый из них проникал глубже, сильнее, захватывая каждый сантиметр дрожащего тела Джисона. Сила этих толчков лишила его дыхания, воздух вырывался из легких прерывистыми, задыхающимися вздохами. Каждое движение бёдер Минхо давило на то разрушительное место внутри него, посылая импульсы удовольствия и боли, которые распространялись вовне, как волны, утягивая ещё глубже. Крики Джисона вырывались из него разбитыми фрагментами, каждый звук был сырым и необузданным. Они превращались в рыдания, резкие и отчаянные, его голос ломался под тяжестью ощущений. Тело судорожно содрогалось, каждый нерв был на пределе, как будто его разрывали на части. Горячая влажность их тел, ритмичный скрип кровати, низкое рычание, доносившееся из груди Минхо — всё это смешалось в симфонию хаоса и отчаяния, которая полностью поглотила Джисона. Минхо не сбавлял темпа, его движения были неумолимы, поднимая Джисона всё выше и выше, пока мир не растворился в ничто, кроме ошеломляющей интенсивности между ними. Руки Джисона напряглись в путах, костяшки пальцев побелели, когда его мышцы застыли. Кульминация пронзила его, как лесной пожар, бурная и неконтролируемая, сперма растеклась между ними горячими, липкими потоками. Перевозбуждение наступило сразу, острое и всепоглощающее, заставляя извиваться под Минхо, пока дрожь сотрясала его тело. Джисон едва успел перевести дух, как губы Минхо нашли его, захватив в жестокий поцелуй. Это был грубый и беспорядочный поцелуй, с ударами зубов и переплетением языков, с давлением столь же неуступчивым, как и сам этот человек. Минхо проглотил рыдания Джисона, его свободная рука крепко сжимала чужую челюсть, удерживая его. Поцелуй был знаком владения, невысказанным заявлением, как будто Минхо был намерен поглотить его до последней крошки. И тогда это произошло. Разбитый, отчаянный крик Джисона с именем Минхо — звук, вырванный из самой глубины его души — наконец-то довел Минхо до предела. Воздух изменился, наполнился напряжением и электричеством, когда Минхо потерял контроль. Низкий, гортанный стон вырвался из его горла, сырой и первобытный, когда он в последний раз погрузился глубоко в Джисона. Его освобождение пришло в виде разбивающейся волны, горячей и ошеломляющей, его тело дрожало, когда он изливался в Джисона. Джисон чувствовал всё: тепло, распространяющееся внутри него, неумолимый вес тела Минхо, прижимающего его к матрасу, то, как руки Минхо сжимали его бёдра, как будто он мог разбиться, если его отпустят. Время казалось бесконечным, момент завис в опьяняющем тумане изнеможения и эйфории. Осталось только биение их сердец, их тяжёлое смешанное дыхание и неизгладимая связь, которая полностью и окончательно сломила Джисона. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием. Луч лунного света по-прежнему освещал их дрожащие тела, отбрасывая мягкие тени. Минхо оставался на месте, тяжёлый и неумолимый, его лицо всё ещё было близко к лицу Джисона, а дыхание согревало чужую щёку. — Ты мой, — прошептал Минхо, теперь тише, но не менее властно. — Не забывай об этом. Джисон не мог пошевелиться, не мог говорить. Его тело было истощено, его разум окутан туманом усталости и удовлетворения. Вес слов Минхо висел над ним, обволакивая его, пока он лежал там, обнажённый и уязвимый, полностью подчинённый. В комнате было тихо, тяжесть ночи продолжала висеть в воздухе. Джисон лежал неподвижно, его тело дрожало и было истощено, запястья всё ещё были привязаны к изголовью кровати. Слабый серебристый свет луны подчеркивал блеск пота на его коже, окутывая мягкими тенями. Его грудь поднималась и опускалась в неглубоких вздохах, а его разум кружился от остаточных ощущений. И тогда он понял. Минхо ушёл. Это осознание осело в его груди, как камень. Тепло, вес, присутствие, которое доминировало над ним, исчезли. Джисон покрутил запястьями, проверяя путы, его сердце забилось от внезапного прилива уязвимости. Страх, что его оставили связанным, обнажённым и беззащитным, грыз его. Он с трудом сглотнул, его голос был слабым шёпотом в тишине. Но затем приблизились мягкие шаги, и слабый скрип двери вырвал его из паники. Облегчение нахлынуло на него, когда Минхо появился снова, держа в одной руке теплое влажное полотенце, а в другой — сухое. Его движения были неторопливыми, обдуманными, и интенсивность, которая доминировала мгновениями ранее, сменилась чем-то более мягким, почти нежным. Минхо опустился на колени рядом с кроватью, его глаза скользили по дрожащему телу Джисона. Он прижал теплое полотенце к коже Джисона, начиная с груди и продвигаясь вниз, вытирая липкие остатки его оргазма. Каждое прикосновение было осторожным, почтительным, как будто он собирал Джисона по кусочкам. — Ты так хорошо справился, — прошептал Минхо низким, успокаивающим голосом. — Сегодня ночью ты был идеален. Просто невероятен. От этих слов у Джисона сдавило грудь, и он почувствовал комок в горле, пока Минхо продолжал его очищать. Тёплое полотенце опустилось ниже, на его бёдра, живот и, наконец, между ног. Джисон выдохнул тихо и дрожаще, его тело слегка расслабилось под прикосновениями Минхо. Когда Минхо закончил, он взял сухое полотенце, нежно вытерев кожу Джисона, а затем отложил его в сторону. Его руки переместились к узлам вокруг запястий Джисона, аккуратно развязывая их. Когда каждая рука освободилась, Минхо поднёс запястья Джисона к своим губам, целуя покрасневшую кожу там, где впились связывающие путы. — Прости, если я причинил тебе боль, — прошептал Минхо, касаясь губами нежных следов. — Ты такой красивый, но я никогда не хочу заходить слишком далеко. Джисон слабо покачал головой, его голос был едва слышен. — Ты не сделал этого. Мне… мне понравилось. Минхо улыбнулся, наклонился и поцеловал Джисона в лоб. — Хорошо. Это всё, чего я хочу. Чтобы тебе было хорошо. Чтобы ты чувствовал себя в безопасности со мной. Минхо сдвинулся, его губы нашли каждый след, который он оставил на теле Джисона. Он поцеловал синяки на его бёдрах, следы укусов на шее, полумесячные вмятины на коже. Каждый поцелуй был медленным, обдуманным, как будто он извинялся и заново заявлял свои права на Джисона. Когда он закончил, то осторожно перевернул Джисона на бок, а затем лег рядом с ним в постель. Прижавшись грудью к груди, Минхо притянул Джисона к себе, обнимая. Его рука двигалась успокаивающими кругами по спине Джисона, утешая каждым прикосновением. — Ты в порядке? — тихо спросил Минхо, прикоснувшись губами к виску Джисона. — Тебе понравилось сегодня ночью? Тебе нравились все остальные ночи? Джисон замялся, его голос был едва слышен. — Да. Мне… мне действительно понравилось. Рука Минхо на мгновение замерла, прежде чем он приподнял подбородок Джисона, заставляя его посмотреть ему в глаза. — Тебе нечего стыдиться, — твёрдо сказал Минхо. — Мне тоже понравилось. Всё. Каждая секунда. Я… я хотел тебя не меньше, если не больше. Джисон моргнул, широко раскрыв глаза. — Ты… ты хотел? Минхо кивнул, на его губах появилась слабая улыбка. — Ты даже не представляешь, как сильно. Каждую ночь, после того как я уходил из твоей комнаты, я стоял за дверью и слушал тебя. Слышать, как ты доставляешь себе удовольствие снова и снова… это было мучением. Я хотел вернуться и закончить это сам. Но у нас были правила, не так ли? Щёки Джисона покраснели, он затаил дыхание. — Ты стоял там? Слушал? — Каждый раз, — подтвердил Минхо, в его голосе слышалось веселье. — Кстати, ты громко стонешь. Не то чтобы мне это не нравилось. Джисон уткнулся лицом в грудь Минхо, из его уст вырвался тихий стон. — Это… так стыдно. Минхо усмехнулся, пробегая пальцами по волосам Джисона. — Нечего стесняться, малыш. Ты идеален. Каждый звук, каждый крик, каждый вздох… Мне всё это нравилось. Джисон помедлил, прежде чем поднять голову. — Можем… ещё раз поиграть? Когда-нибудь? Улыбка Минхо смягчилась, его большой палец погладил щеку Джисона. — Всё, что ты хочешь, малыш. Всегда. Джисон выдохнул, его тело наконец полностью расслабилось, когда он погрузился в объятия Минхо. Напряжённость ночи исчезла, сменившись тёплым, утешительным туманом, а вес тела Минхо мягко удерживал его в темноте. Минхо слегка сдвинулся, приподняв подбородок Джисона, и их губы соединились в нежном, затяжном поцелуе — мягком и неторопливом, резко контрастирующем с грубой страстью, которая была до этого. Минхо отодвинулся настолько, чтобы прислонить свой лоб к лбу Джисона, пока его пальцы чертили нежные узоры на спине Джисона. Джисон прижался к груди Минхо, его дыхание выровнялось, когда устойчивое прикосновение Минхо убаюкало в мирное спокойствие. Его веки стали тяжёлыми, и, окружённый теплом Минхо, он начал погружаться в сон, чувствуя себя в большей безопасности и более любимым, чем когда-либо прежде. ------------------------------