Leave

Морской бриз обдувал покровы тела теплотой, смешанной со свежестью кристально чистого берега, пальцы ног тонули в мелком и безумно мягком песке, совсем не таком, какой был во Франции. Бразилия просто пестрела разнообразием красок и цветов, всё здесь сияло оптимизмом на грани безумия. Всё молвило: «Добро пожаловать, Лука. Будь как дома». Но Лука не мог слышать их весёлых приветствий: на его губах хоть и оседал солёный привкус и непередаваемый запах почти что свободы, он всё равно ощущал лёгкое покачивание под телом, едва ощутимое, но родное. Стоило ему закрыть глаза и чуть расслабить разум от размышлений, как тут же перед ним представлялся сладкий запах выпечки, и он слышал мелодию, такую красивую, такую невероятную, что... что просто... Хотелось слиться с ней воедино, стать её частью, разлить по венам и упиваться ею, словно обезвоженный водой. От этой мелодии устать было невозможно... просто невозможно. Как он мог... как? Разве мог он забыть её? Вывести совершенство из своей головы? Променять её образ на некое его подобие? Мог ли он забыть гадкий запах Сены, когда поодаль лагунное море мягко билось о песок? Мог ли он позволить морю смыть его чувство, как оно смывало рисунки с песка? Не с первого раза, а так... постепенно, хотя и слишком по меркам Куфенна — быстро. — Ты признавался ей? — Пробовал. Та ночь под мостом... Импульсивный и в какой‑то степени бессмысленный порыв, но как же он был для Луки важен, как же ему хотелось, чтобы она знала правду, знала, как успокаивается его бушующее сердце рядом с ней и как горит, пока её нет. Когда слова слетают с его губ, ему кажется, что он медленно, но верно утопает. Естественно, в её огромных глазах, наполненных сочувствием и болью... А когда она говорит, что будет меньше взаимодействовать с Адрианом при нём, ему хочется во весь голос рассмеяться. Ну почему? Почему она такая... Время истекает, змея приближается к концу браслета, происходит вспышка света. Эгоизму нельзя позволять брать верх. Лжи — тоже. Но он врёт, ведь так будет лучше: для неё, для мира, для него. Лука никогда не признается, что его стал раздражать вид белых бабочек; раньше он души в них не чаял, но теперь эти невинные создания напоминают ему о собственной боли. Если бы их не было, он мог бы быть рядом с ней, мог бы просто наблюдать за ней издалека — их бы не разделяли километры, а возможно, они вовсе бы и не встретились и тогда... Был бы он счастлив? И что важнее, была бы счастлива она? Здесь он почти не слышит мелодий: под пением экзотических птиц и животных звуки людей стихают, и Лука чувствует, как лишается собственной силы, которую никто всерьёз не воспринимал. Ему с детства твердили, что у него отличное воображение и удивительный талант улавливать характер людей по их виду и вливать его в мелодии. Но то был вовсе не талант или игра воображения. Сколько себя помнил, Лука всегда слышал песни — гадкие, сладкие, страшные; они окружали его, словно пчёлы красивый цветок, наполненный пыльцой. Разве в мире, где существуют магические талисманы, не может существовать такой глупый и бесполезный дар? Лука щурится; он вновь, того не замечая, сыграл на гитаре свою любимую мелодию, которую давным‑давно стоило бы закопать в подсознании. Но пока у Куфенна получалось копать лишь собственную яму. Интересно, а могла ли их с Маринетт симфония звучать красиво? Красивее, чем та, что у неё с Адрианом, там, где их звуки создают такую идиллию, что никогда и не скажешь, что эти сонеты — произведения двух разных людей. Они были созданы друг для друга, а он был создан страдать и прикрывать свои чувства зажатой улыбкой и тонной советов. Их мелодия была столь красива, что у него сводило зубы, и в животе тугой узел натягивался, медленно перетекая в шею, так что кислород перекрывало. У него пошли мурашки, когда Маринетт сдержала слово, сказанное сквозь синие излучения телефона, когда она и вправду явилась перед ним, хоть и в геройском обличии. Когда она схватила его за руку и быстро повела в безопасное место, чтобы... Просто пожелать ему с его ненастоящей девушкой удачи. Она прошла огромное расстояние, чтобы сказать ему, что рада за него. Могла ли она быть ещё более невыносимой? Почему она так больно била по его сердцу своей добротой? Ну почему она такая... Слишком идеальная, чтобы он имел право вмешивать свои чувства в её и так непростую жизнь, слишком хорошая, чтобы принадлежать ему. Слишком-слишком... чтобы он мог её забыть. Когда тепло её объятий совсем утихает, Лука ловит себя на постыдной мысли: Не скрывает ли она ничего?