about u|s

      Первым проснулся Минхо. Сквозь щель в шторах пробивался мягкий свет осеннего воскресенья. Он замер и несколько секунд просто смотрел на спящего Джисона. Тот спал, зарывшись носом в подушку, и выглядел на свои новые двадцать пять лет совсем мальчишкой.       Минхо осторожно, стараясь не скрипеть пружинами, выбрался из кровати. Его первым бесшумным действием стало не приготовление кофе, а поход в гостиную. Он достал из верхнего ящика комода небольшую коробку с шелковой лентой и поставил ее на самое видное место на полке, где Джисон точно увидит ее не сразу, но и не будет искать слишком долго. Подарок должен быть маленьким сюрпризом, а не испытанием.       Затем наступил черед кухни. Он не стал включать яркий свет, обошелся бра под потолком, чтобы не нарушать сонную, уютную атмосферу. Достал муку, яйца, сахар. Сегодня на завтрак будут лепешки, которые Джисон обожал с детства. Минхо вставал на час раньше матери своей подруги три недели, чтобы та научила его делать их идеально: с хрустящей корочкой и нежной сладкой начинкой.       Возня на кухне была негромкой, почти медитативной. Шелест пакета с мукой, тихое шипение масла на сковороде, щелчок взбиваемого яйца. Он ловил себя на мысли, что улыбается. Ему нравилось это — готовить тихое, идеальное утро для него.       Джисон проснулся от аромата, который ассоциировался у него исключительно со счастьем и домом. Он потянулся, нащупал рукой холодную простыню на месте Минхо и на мгновение поморщился. Но запах с кухни был таким соблазнительным, что обида растаяла сама собой.       Он босиком, всклокоченный, пришел на кухню и остановился в дверном проеме. Минхо стоял спиной к нему, сосредоточенно переворачивая на сковороде золотистые лепешки. На нем был тот его смешной фартук с надписью «Главный по вкусностям», который Джисон подарил ему на прошлый день рождения.       — Минхо-я… — голос у Джисона был хриплым ото сна.       Минхо обернулся, и его лицо сразу озарилось теплой, спокойной улыбкой.       — Доброе утро. С днем рождения.        — Ты опять встал раньше, — Джисон подошел ближе и уперся лбом в его спину, между лопаток. Его голос прозвучал приглушенно и немного виновато. — Говорил же, не надо так стараться.       Минхо положил лопатку, повернулся и обнял его. Джисон прижался к его плечу, вдыхая знакомый запах его кожи, смешанный с ванилью и маслом.       — Мне нетрудно, — тихо сказал Минхо, поцеловав его в висок. — Иди мойся, почти все готово.       За завтраком Джисон уплетал лепешки за обе щеки, а Минхо пил кофе и смотрел на него с таким выражением, от которого у Джисона до умопомрачения горели уши. Он пытался отвлечься, говорить о чем-то постороннем, но внутри все переполняла столь теплая, хотя и все еще неловкая радость. Он чувствовал себя таким любимым, что это было почти физически ощутимо, и он попросту не знал, как выразить это в ответ. Просто протянул Минхо свою половинку лепешки, хотя тот уже съел две.       — Держи. Ты заслужил.       — Это твой день рождения, — усмехнулся Минхо, но лепешку взял.       После была недолгая битва за мытье посуды, которую Минхо проиграл, уступив настойчивым просьбам именинника «хотя бы это сделать самому». И пока Джисон возился с тарелками, Минхо незаметно исчез.       Джисон, закончив, пошел его искать и в гостиной наткнулся на коробку. Маленькая, аккуратная, с темно-синей лентой.       — Минхо? — позвал он.       — Открывай! — донеслось из спальни.       Джисон развязал ленту пальцами, которые чуть дрожали в волнении. Внутри, на мягкой бархатной подушечке, лежали два браслета. Один — с тонкой пластиной, на которой было выгравировано «Моя вселенная». Второй — с гравировкой «Моя звезда».       Из спальни вышел Минхо с таким редким, немного смущенным выражением лица.       — Это… чтобы всегда помнить, кто для кого важен, — он сказал это чуть глуше обычного, отводя уклончиво взгляд.       Джисон не нашел слов. Он просто подошел, обнял Минхо так крепко, что тому пришлось сделать шаг назад, чтобы удержать равновесие, и спрятал лицо в его шее.       — Спасибо, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Это самое лучшее.       Минхо просто погладил его по спине, держа в объятиях. Он понимал, и для этого ему совершенно не нужны были громкие слова. Эта дрожь в плечах, эти крепкие руки, вцепившиеся в его футболку, говорили яснее любых признаний.       Они просидели весь день, зарывшись в одеяло на диване, смотря старый фильм, который оба уже знали наизусть. Джисон надел браслет «Вселенная» на Минхо, а себе оставил «Звезду». Он то и дело поглядывал на тонкую полоску на своем запястье, и по его лицу расплывалась медленная, светлая улыбка.       Когда за окном стемнело, Минхо принес маленький торт с одной свечкой.       — Загадывай желание, — сказал он. Джисон закрыл глаза. Он уже все загадал. Ровно год назад, и два, и три. И каждый раз это сбывалось. Он задул свечу.       — Соврешь, если скажешь, что загадал мировое господство, — фыркнул Минхо, отламывая кусочек торта.        — Нет, — тихо сказал Джисон, глядя на него при свечах. — Я загадал, чтобы всегда просыпаться от запаха твоих лепешек.       Минхо замолчал, и в его глазах отразился огонек свечи, ставший вдруг очень ярким. Он потянулся к Джисону, смахнул с его щеки несуществующую соринку и притянул к себе.       Его день рождения был тихим, домашним и до безмятежного идеальным. Без громких вечеринок и сюрпризов. Только они, их маленькая вселенная и тихая, уверенная звезда любви, светившая ровно и тепло, как свет на кухне в воскресное утро.

---

      Торт был доеден, тарелки стояли в раковине, а в квартире повисла та особенная, густая тишина, которая бывает только поздним вечером, когда весь мир остается за стенами.       Джисон все еще перебирал пальцами браслет на запястье Минхо, словно проверяя, реально ли это. Потом его взгляд поднялся на самого Минхо — спокойного, умиротворенного, с мягкой улыбкой в уголках губ. И что-то в Джисоне дрогнуло.       Вся невысказанная, переполнявшая его нежность внезапно потребовала выхода — не через слова, которые всегда давались ему с трудом, а через прикосновения.       — Пойдем, — тихо сказал он, и голос его прозвучал чуть хриплее обычного. Он взял Минхо за руку и потянул за собой из гостиной в спальню. Его движения были слегка неуверенными, но решительными. Минхо, удивленный, но безмолвно согласный, позволил себя вести.       В спальне царил полумрак, освещенный только светом фонарей с улицы, падающим сквозь щель в шторах. Джисон остановился посреди комнаты, словно не зная, что делать дальше. Весь его порыв куда-то испарился, оставив лишь привычную неловкость и бешено колотящееся сердце.       Минхо понимающе улыбнулся и мягко прикоснулся к его щеке.       — Джисон-а…       Это прикосновение стало спусковым крючком. Вся робость Джисона вдруг сменилась ясной, жгучей потребностью. Он наклонился и поймал губы Минхо в поцелуе. Не нежный и пробный, как обычно, а глубокий, властный, полный той самой оглушительной благодарности и любви, которую он не мог выразить иначе.       Минхо на мгновение замер от неожиданности, но тут же ответил с готовностью, позволив Джисону вести. Его руки скользнули к шее Джисона, пальцы впутались в его мягкие волосы.       Джисон, воодушевленный его ответом, стал настойчивее. Его поцелуи переместились на щеку, на уголок губ, на линию челюсти, на шею — он как будто заново узнавал знакомую кожу, отмечая ее вкус и тепло в свой день рождения. Он чувствовал, как учащенно бьется под его губами пульс Минхо, и это сводило его с ума.       — Ты… Ты просто… — он бормотал что-то бессвязное, прерываясь для новых поцелуев, — …самый лучший. Всё.       Он толкнул Минхо на кровать, не грубо, но с внезапной силой, которой в нем обычно не было видно, и оказался сверху, опираясь на него руками. Его глаза в полумраке горели серьезным, почти незнакомым Минхо огнем. Вся его обычная сдержанность испарилась, уступив место дикой, ничем не сдерживаемой страсти.       Минхо смотрел на него снизу вверх, зачарованный. Ему безумно нравился этот Джисон — немного неуклюжий в своей внезапной напористости, но такой искренний и пылающий. Он провел большими пальцами по его скулам, давая безмолвное разрешение, поощряя его.       — Покажи мне, — прошептал Минхо хрипло. — Я весь твой.       Эти слова окончательно сорвали с Джисона все тормоза. Его движения стали быстрее, дыхание — громче и прерывистее. Он снимал с них одежду торопливо, его пальцы слегка дрожали, застревая в тканях. Минхо не мешал, лишь помогал легким движением бедер или рук, не переставая смотреть на него влюбленными, темными глазами.       И когда наконец не осталось преград, Джисон снова замер, уже не так уверенно, словно осознав, что он натворил. Но Минхо просто обнял его за талию и притянул к себе, соединив их тела в долгом, медленном, глубоком поцелуе, давая понять, что все правильно, что так и должно быть.       На этот раз все было иначе. Не с привычной, выверенной нежностью Минхо, а с дерзкой, импровизирующей страстью Джисона. Он вел, он задавал ритм, он был шумным, порывистым, временами неловким, но невероятно, до дрожи искренним. И Минхо отдавался этому потоку, ловил каждое его движение, каждый сдавленный стон, и это было для него лучшим подарком — видеть, как тот, кого он обычно так бережно опекает, сам проявляет силу и желание, раскрывается с этой новой, пылающей стороны.       Позже, когда суматоха чувств улеглась и в комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая только их успокаивающимся дыханием, они лежали, переплетенные конечностями. Джисон прижался лбом к плечу Минхо, все еще не в силах говорить.       Минхо водил рукой по его спине, чувствуя, как под ладонью медленно утихает дрожь.       — Ну что, именинник, — тихо прошептал он, целуя его мокрый от пота висок, — ты доволен своим днем?       Джисон лишь сильнее прижался к нему и кивнул, зарывшись носом в его кожу. Он был более чем доволен. Он был целым. И в тишине своей спальни, в руках человека, который знал его как никто другой, он чувствовал, что становится взрослее не на год, а на целую вечность. И это было совсем не страшно.       Конечно. Это идеальное, нежное завершение их дня.

---

      Дыхание постепенно выравнивалось, а пылающий жар сменился приятной истомой, растекающейся по телу тяжестью. Они лежали, переплетенные, кожа к коже, покрытые тонкой пленкой пота. Мыслить было лень, двигаться — тем более.       Джисон ворочался, пытаясь найти самое удобное положение, и в итоге устроился, положив голову на грудь Минхо, слушая его ровный, глухой стук сердца.       — Знаешь, о чем я сейчас подумал? — его голос прозвучал сонно и немного приглушенно, уткнувшись в кожу Минхо.       — О том, что мы встанем и пойдем мыться? — лениво предположил Минхо, проводя рукой по его спине.       — Нет, — Джисон фыркнул. — Фигушки. Я вспомнил, как на мой двадцать первый… нет, двадцать второй, мы с тобой и Чанбином и Ликсом застряли на том дурацком фуд-траке посреди ливня.       Минхо тихо рассмеялся, и грудь его под щекой Джисона завибрировала.       — А, это тот, что с кимбапом «как у мамы»? Который оказался таким острым, что Бин полчаса дышал как паровоз, а ты пытался его запить его же колой?       — Именно тот, — Джисон улыбнулся в полумраке. — Мы сидели вчетвером в этой железной коробке, а с крыши прямо водопад лился. И ты… ты достал из сумки тот дурацкий зонтик с ушами, который я тебе подарил в шутку.       — Он был не дурацкий, он был практичный, — с притворной обидой в голосе сказал Минхо.       — Он был ярко-желтый и с кошачьими ушами! — возразил, повторившись, Джисон. — И ты вышел под этот ливень, чтобы поймать такси для всех нас. Стоял под этим зонтиком, такой серьезный и мокрый, и я… я смотрел на тебя из окна и понял, что… — он замолчал, смутившись.       — Что? — тихо подбодрил его Минхо, пальцы замирая у него на позвоночнике.       — Что хочу, чтобы ты всегда был таким же. Моим человеком с зонтиком в ливень. Глупо, да?       Минхо не ответил сразу. Он просто перевернулся на бок, чтобы оказаться с ним на одном уровне, и посмотрел в его глаза, едва видные в темноте.       — Не глупо. Я тоже кое-что помню. Твой первый день рождения, когда мы были вместе. Я тогда очень нервничал и испек тот ужасный торт, который подгорел по краям.       — Он был восхитительным, — мгновенно возразил Джисон.       — Он был кривым, — усмехнулся Минхо. — А ты сказал, что это самый красивый торт в мире, и съел два куска, делая такое счастливое лицо, что я поверил. Вот тогда я и понял, что готов печь для тебя кривые торты всю жизнь.       Джисон почувствовал, как по его щекам растекается горячая волна. Он был благодарен темноте.       — Я и сейчас так думаю, — прошептал он.       — Знаю, — Минхо приблизился и коснулся его губ едва заметным, сонным поцелуем. — Потому что на следующий год я испеку тебе еще один. Может, даже ровный.       — Не надо ровный, — возразил Джисон, обвивая его руками. — Пусть будет наш, кривой.       Они замолчали. Разговор иссяк, уступив место тихому, уютному молчанию. Дыхание их синхронизировалось, становилось все глубже и медленнее. Мысли уплывали, сменяясь смутными, обрывистыми образами прошедшего дня: запах лепешек, блеск браслета в свете свечи, тепло кожи.       — С днем рождения, Джисон-а… — последнее, что он услышал перед тем, как сознание окончательно погрузилось в сон, был тихий, ласковый шепот Минхо прямо у его уха.       Минхо чувствовал, как тело в его объятиях полностью обмякло, отяжелело, погружаясь в глубокий сон. Он сам уже плыл куда-то на грани, но перед самым падением в сон успел подумать, что душ они, конечно, так и не приняли. И что это было прекрасно.       Их последней мыслью было одно и то же: что просыпаться завтра, в понедельник, будет не так уж и страшно. Потому что сначала будет запах кофе. А потом — его глаза.