Silent love.

      Я никогда не считала себя девушкой. Точнее, не считала себя ею в духовном плане, физически-то я была никем иным, как девушка. Почему-то слово "девушка" у меня всегда ассоциировалось с чем-то розовым, радужным, светлым, куклами, играми в чаепития, всякими колясками и платьями, мечтами о принцах на белых конях. В общем, всем тем, что нам навязали на протяжении веков в жизни и сказках и от чего я была очень далека. До недавнего времени была далека.       Если куклы и всякие по-настоящему девчачьи штуковины меня не интересовали изначально и не интересуют до сих пор, мне казалось, что у меня никогда не выявятся признаки моей принадлежности к слабому полу. Естественно, это ни коим образом не касается женской природы. Уж её-то признаки, как я ни пытайся, меня настигли раньше всего остального. Я так надеялась, чтобы мой внеплановый пубертат не принёс с собой никаких побочек в виде влюблённости в каких-нибудь оболтусов из нашего класса, но мои надежды остались лишь надеждами. Потому что я влюбилась в Чон Чонгука.       В принципе, в моём окружении было мало привлекательных мальчиков, что могли запасть мне в душу, если они вообще были. Одни были слишком самовлюблённые, другие слишком глупые, третьи вовсе зубрилы. Чтобы в солянке всего этого сборища найти кого-нибудь нормального для первой влюблённости, надо было хорошенько постараться. Я премного благодарю свой утончённый вкус за такой выбор в лице Чонгука. Он являлся тем самым тихоней всего класса, постоянно сидевшим с умным задумчивым лицом, на котором часто была видна лишь часть глубины его громких мыслей. Так громко думать мог он и только он. Со стороны он казался наискучнейшим человеком нашего коллектива. Всегда сидел тихо, мало с кем дружил, постоянно учил уроки, учился на сплошные пятёрки. Поначалу он мне казался таким идеальным, что тошно становилось от этой идеалистичности, но потом случилось кое-что, заставившее меня полностью поменять о нём мнение.       Как обычно, раз в неделю у нас было запланировано тестирование, которое определяло уровень имеющихся у нас знаний. После каждого раза, когда нас уверяли, что эти никчёмные баллы ничего значимого в жизни не имеют, нам выдавали бланки, гоняли по бесконечным кругам ада, как какую-то псину, и требовали высоких результатов, что шло вразрез сказанному минуту назад. Пытаться понять эту устойчивую систему было бессмысленно. Многое в системе образования в принципе было бессмысленно, но министерства образования разных стран лучше знают, кому что нужно, поэтому перечить смысла тоже не было.       В тот жаркий летний день у нас как раз было тестирование по обществу, по которому мои знания часто были, скажем так, довольно поверхностны. Ну не могла я разобраться в этой мудрёной политологии, семейных институтах, экономике и социологии, не могла! И что вы мне за это сделаете? Вы-то мне ничего не сделаете, но вот общество меня точно положит на лопатки.       В этой ситуации можно было спастись только тремя путями. Чтобы сдать тесты на "отлично", нужно было: а) быть умным (как мы ранее выяснили, в обществе мои знания были несовершенны, так что этот вариант отпадает); б) иметь хорошую интуицию или хоть капельку логики (хорошей интуицией меня природа обделила. Я либо справлялась с возникшей на пути проблемой своим умом, либо никак не справлялась. А моей логикой, не разбирающейся в вопросах, касающихся общества, в данном случае можно было даже и не пользоваться. В общем, этот вариант тоже отпадает); в) иметь умного соседа, готового рискнуть собой ради вас (такого человека в моем круге общения не было).       Единственным спасением и лучиком света в этой чаще безвыходности, мне казалось, была умная макушка Чонгука, сидящего на соседнем ряду справа от меня. На него моим взглядом было возложено столько надежд, что даже его по-мужски крепкие плечи не могли бы выдержать тяжести этих ожиданий. По традиции две трети урока я успешно делала перед преподавателем умный вид, крутя лист с заданиями туда-сюда перед лицом, внимательно вчитываясь в написанный текст и пытаясь понять суть вопроса, но так ничего и не решив, я всё оставшееся время я то и дело выискивала у соседей правильные ответы. Так как ближайшим умным объектом ко мне был Чонгук, мой взгляд сосредоточился на его листочке. Он прокручивал ручку между пальцами правой руки, пока его левая была занята закручиванием прядей волос возле уха, и во что-то внимательно вглядывался. Сначала у меня не возникло никаких подозрений к нему, ведь Чон являлся человеком с исправно работающими мозгами, но моя выработанная годами учения в строгой школе внимательность поняла, что тут что-то нечисто. И это действительно было так.       Если чуть подольше смотреть на движения Чона, то в них можно было обнаружить много подозрительного. Он медленно и безостановочно крутил ручку, как будто высматривал оттуда что-то. На секунду мне подумалось, что мне это всё показалось, но нет. Чон и вправду списывал. От такого открытия я чуть ли не на весь класс пустила радостный вздох, на который среагировал и Чон, посмотрев на меня. Мой всезнающий взгляд так и кричал ему в лицо: «Я знаю! Всё-то я теперь знаю!»       С того момента у меня в руках был огромный рычаг давления на Чон Чонгука. Но я вовсе не собиралась использовать этот рычаг в целях шантажа. Гораздо интереснее мне было использовать это открытие в генерировании новых шуток. Так, практически каждый раз, когда в нашем классе затрагивалась тема успеваемости или ещё чего-нибудь, связанного с умственной деятельностью, я сразу же начинала предлагать добровольцем Чон Чонгука. И каждый такой раз лицо Чонгука раскрашивала широкая смущённая улыбка. Ни дня не проходило без моих намеков Чонгуку о том, какой же он у нас умный ученик. Даже сидя на передних партах и не видя лица Чонгука, я шутила об этом, точно зная, что он снова бросит на меня тот самый взгляд, который заставит меня снова, чуть ли не в сотый раз повторить свою шутку.       Я уже не знала, сколько времени так прикалывалась над человеком, но прошло достаточно времени, чтобы моя шутка больше не вызвала те же эмоции, что и в первое свое звучание, однако эмоции оставались теми же. Но моей подруге уже надоела эта тема, и она попросила меня наконец извиниться за все те месяцы издевательств и подколов в сторону Чонгука. Честно говоря, я не видела причин для получения прощения. Я не буллила человека в конце концов, а просто с лёгкой ироничной интонацией называла его умным. За что тут извинения-то просить? Но извинения всё же выпрошены. Уверена, никто до меня ещё так не извинялся. С рвущимся наружу смехом и под давлением подруги.       Этим решением я полностью обрубила себе шансы на хотя бы малюсенькое взаимодействие с Чоном, о чём вскоре знатно пожалела. В течение тех дней, когда я каждый день шутила одной и той же шуткой, тем самым вызывая улыбку Чонгука, я успела привыкнуть к его улыбке. Ему так шло улыбаться. При улыбке у него вечно задумчивые глаза озарялись счастливым светом, на уголках глаз появлялись складочки, а губы растягивались так широко, что хотелось смотреть на это веками. Мне стало грустно жить без получаемых улыбок, и именно поэтому я и жалела, что попросила прощения и прекратила всё. Наше общение после моего извинения сократилось до максимума. На уроках мы не обращали друг на друга внимания, на переменах тоже. Только лишь в столовой во время еды мы садились напротив друг друга, да и то взаимодействием это не назовёшь.       Раньше, до того как меня волновали мальчишки, я вообще не задумывалась над тем, а достаточно ли привлекательно я для них выгляжу. Сейчас этот вопрос меня конкретно волновал. Особенно в моменты, когда напротив меня сидел Чонгук. Во время еды у меня всегда возникала одна проблема, которая так никогда и не разрешилась. Я не знала куда деть глаза. Постоянно смотреть в свою тарелку мне не нравилось, вечно держать взгляд на окне было тяжело, поднимать взгляд означало встретиться глазами с Чонгуком. Последнее являлось самым неловким, потому что при каждом зрительном контакте в наших глазах появлялось слишком много всего невысказанного и умалчиваемого, из-за чего мы долго не задерживали внимание друг на друге больше трёх секунд. Трапеза из-за всего этого становилась той ещё моральной пыткой. Меня волновала не еда, а то, как я выгляжу при этом занятии.       За этими волнениями последовали мечты. Я представляла себя и Чонгука вместе в будущем, неважно далёком или ближайшем. Просто начала представлять, как бы мы смотрелись парочкой, что бы делали, как бы жили. В своих представлениях я даже дошла до нашего первого поцелуя. Отсутствие улыбок Чонгука в моих буднях творило со мной что-то поистине страшное. Я начала чувствовать что-то. Мне кажется, именно это чувство все зовут первой влюблённостью, за которую потом всю жизнь стыдно.       В скором времени мне надоело держать свои чувства в тайне, и я решила, что пора признаться. Прямо и открыто говорить о таком я бы никогда не смогла, так что я решила написать Чонгуку. Писать в соцсети я тоже не решилась. Это бы выдало меня с потрохами. Оставался один вариант — написать письмо. Я решила, что анонимное будет самое то. В случае чего я смогу скрыться с места преступления.       Я просмотрела массу вариантов оформления писем, что в какой-то момент у меня разболелись глаза от разнообразия. Мой выбор пал на самое банальное оформление, что только было. Обычный белый конвертик, сложенный по всем правилам оригами. Он был ничем не примечателен и с первого взгляда его нельзя было принять за любовное письмо, что служило мне на руку.       Мои душеизливания были готовы, упакованы и ждали своего часа. Вот только этот час никак не наступал. То у меня уверенности не хватало, чтобы подложить конверт к Чонгуку, то сам Чонгук уносился на всех парах из школы, то ещё что. Лето стремительно близилось к концу, и времени до Сунына оставалось всё меньше и меньше. Это были мои последние месяцы рядом с Чонгуком. Потом меня ждала учеба в колледже, а Чон дальше шёл по своему пути.       В один день я, как обычно, дежурила по классу, а моя подруга ждала, когда я освобожусь. Во время разговора она сообщила мне новость, от которой всё моё нутро похолодело. Она сообщила мне, что Чонгук предложил ей встречаться.       Может, в душе у меня и дрогнуло что-то, пытающееся опровергнуть услышанное, но я не позволила чувствам вылезти наружу. Я только лишь пошутила и над этой темой, а в мыслях уже перебирала варианты, что же сделать с письмом.       Можно было всё равно отдать его Чонгуку, сообщить ему обо всём, получить ответ — вероятно, отрицательный, — но был ли в этом хоть какой-нибудь смысл? В любом случае, я не видела смысла.       Ревность разъедала моё нутро ложечками, зависть клокотала, чувства крепким жгутом сдавливали горло, но по дороге домой я всё равно выбросила заготовленное письмо в мусорный бак с макулатурой. Если счастье Чонгуку могла принести моя подруга, а не я, я готова была избавиться от своих чувств. Лишь бы только Чонгук не переставал так широко улыбаться.