Катарсис

      Когда Артём сел на скамейку в безлюдном парке и холодное дерево окончательно заставило его замёрзнуть, стало совсем хреново. Порывистый ветер трепал волосы во все стороны, увернуться от его потоков Тёма больше не старался. Последними усилиями он старался напрячь мышцы, чтобы они не вздрагивали. Помогало паршиво. Вспомнил, что мама когда-то говорила, что, когда замёрз, нужно расслабиться, но и это больше не работало. Холод пробовал до сосков, из носа порывалась вытечь вода, в груди болело, зубы ныли.       В глазах собирались слёзы, от ветра и от досады. Сидел бы сейчас дома, не мучился, не мёрз. Но домой сейчас нельзя, вряд ли ему там рады, да и самому не сильно хочется встречаться взглядом с отцом. Если бы мама только, было бы лучше, с ней он не ссорился, она его не обижала.       Вообще-то Артём не в первый раз убегает вот так, но так далеко ещё не заходил. Другой конец города сдавался совсем другим, чужим и неуютным. Но лучше так, чем дома, лучше мёрзнуть, и может даже умереть от этого холода. Ведь лучше? — Наверное, папа точно ругаться будет, мама плакать, а Тёма ненавидел крики отца и слёзы матери. А может, лучше тогда вернуться? Чтобы ни слёз не было, ни криков?       Тёма вдруг подумал, что заболей он, домой вернуться точно придётся, лекарства ведь не купит без карты, а карты отец точно заблокирует, чтобы проучить. Вообще-то он планировал пообижаться ещё, и проучить было в планах отца, а не наоборот. А получается, что наоборот. Он совсем запутался. Казалось, ещё чуть-чуть и лёгкие взорвутся он холодного воздуха, который он бесконтрольно вдыхал, обдумывая, что теперь делать.       Пальцы в карманах заплетались, кожа остро реагировала на любое прикосновение. Казалось, что застёжка и ногти вот-вот прорежут до крови, хотя на деле там даже следов не оставляли. Ему бы сейчас горячий кофе, или поесть в тепле, в душ сходить… а поблизости даже кафе не было. Что же это за район такой?! Куда идти?       По-хорошему он мог снять номер в каком-то мотеле, но голова его так замёрзла, что сквозь кричащие слова, сказанные отцом тремя часами ранее, он ничего не мог анализировать. А всё из-за какой-то ерунды. Точнее, не из-за ерунды, очевидно, только смысла в этом всём было до жути мало. Уйти из дома из-за недопонимания? Теперь это не казалось так логично, как тогда, когда он убежал. Случилось ведь всё так спонтанно:       Артём помнил только секунду, когда отдыхал после школы, а в комнату зашёл отец. И настроение у обоих было приподнятое, несмотря на год сплошных споров о хобби Артёма.       Тёма увлекался разными вещами, но ничем так сильно, и с таким энтузиазмом, как фотографией. Одну из гостевых комнат переделали под фотолабораторию, установили столы, накупили химии и нужного освещения. Артём ощущал себя профессионалом, и признаться, у него действительно хорошо получалось.       Споры с отцом по этому поводу ставало привычным делом. Он хотел отдать сыну бизнес, и имел на это право, но он никогда не оценивал то, что сын делает. Никогда раньше, и даже теперь, когда тот так увлекся. Никогда, до этого дня. Ни то у него нервы сдали, ни то терпение кончилось — держать в себе этот родительский гнев… Артёму теперь было всё рано.        Язык можно было бы прикупить ещё тогда, когда отец поставил перед фактом, что выбил ему бизнес стажировку в элитном лагере. Артём завёлся с полуоборота.       — А ты у меня спросил?       — А у тебя есть планы на лето?       «— Да, есть!» — нужно было сказать и закрыть на этом тему. Но Артём не закрыл. Это теперь он так прокручивал сценарий, через три часа, будучи мудрым и опытным. Конечно же, это не так.       — Я записался на курсы фотографии.       Алексей Юрьевич закипел за считанные секунды.       — Не начинай опять. Не дури.       — Я хочу работать в этой сфере, устал уже повторять. Я настроен серьезно!       — Куда уж там! — иронично прикрикнул папа. — Ты завтра кинешь это дело так же, как кидал всё остальное! Тебе нужен фундамент, а там занимайся, чем хочешь!       — Я уже знаю, чем хочу заниматься! Фотография…       — Фотография! — перекривлял отец. — Забудь о фотографии! Идиотская затея, не мечта, а детская прихоть!       Артём запнулся, а по виду у него перебилось дыхание. Он не мог поверить своим ушам, не мог принять, что его родной отец говорит ему такие вещи. Но это его голос, его мысли, и теперь они громче набата повторялись в его голове. Растерявшись, первое, что пришло Артёму в голову, — это бежать. Так далеко, насколько хватит энергии. Артём сцапал из-под кровати рюкзак, кинул в него первую попавшуюся мятую кофту, шапку, закинул сумку на плечо.       — Куда ты пошёл? Мы не закончили, — рявкнул отец, собираясь схватить сына за руку, но тот ловко вывернулся, на ходу подбирая с пола кроссовки.       Говорить совсем не было желания, в голове застряли горькие слова, укор. Артём не обиделся, он разочаровался. По лестнице сзади послышались шаги, отец не отставал. И хоть он до последнего не пытался остановить разгневанного подростка з зашкаливающим уровнем максимализма, но не потянуться за ним в удобный момент, пока тот натягивал кроссовки, оказалось трудно. Но стоило Алексею Юрьевичу коснуться рюкзака, как сын отскочил вперёд, обернулся и на расстоянии вытянул руку.       — Не смей! Не смей подходить ко мне, — прошипел Артём. — Я отрекаюсь от этого чёртово холдинга! И если это важнее меня, то и от семьи.       — Артём, вернись! Немедленно!       Хорошо бы было, конечно, побежать следом, догнать, поговорить, но Лёша тоже был подростком, тоже обижался и злился, а Артём всегда был таким… ему нужно подышать, подумать, и тогда он обязательно вернётся.       Из столовой выбежала мама.       — Что опять случилось? Куда он пошёл?       — Придёт, не переживай.       Только приходить Артём не собирался, в груди колотилось от гнева и страха. Он может и был немного избалован, но вот так открыто устраивать истерики, ему не часто доводилось. И пусть Тёма эмоциональным, но отец больше! — так он считал.       На плитке в парке стали появляться темные точки. Всё чаще-чаще… и вот, ноги уже в луже. Голова мокрая, холодная ткань брюк противно прилипла к ногам. Теперь ему точно некуда деваться, кроме как вернуться домой. Он не был настолько самостоятельным, чтобы жить один на один с собой, не имея ни плана, ни достаточно средств, ни сил бороться с тем, с чем может ему предстоять столкнуться.       Время уже было позднее, давно уже стемнело, в окнах горел свет, и Тёма решился вернуться. Наверное, его пропажа растопила сердце папы? Может он теперь по-другому посмотрит на него? И если бы Артём знал, что прямо сейчас делал его отец, то точно вернулся бы раньше, либо не возвращался вовсе, подальше от родительского гнева.       Тёма поймал такси, чтобы быстрее добраться, успел в машине вздремнуть даже, пригревшись, не обращая внимания на говорившего всякую чепуху водителя. Его бы запросто могли похитить в тот момент, но никому он не нужен был. Водитель только через час позвал пассажира, когда они приехали.       Тёма нарочно вышел не близко к дома, чтобы подышать перед встречей с отцом, и чтобы подумать получше, хочет ли он возвращаться. Но подумать об этом он забыл. Глаза смыкались, холод больше не бодрил. В животе бурчало так сильно, будто он голодал днями.       Во дворе у въезда стоял папин высокий чёрный джип. Через матовые стёкла ничего не было видно, но Тёма и не подумал, что кто-то там может быть, он вообще ни о чём кроме сна думать не мог. Он аж взвизгнул, почти как девчонка, когда обойдя машину, он столкнулся с отцом. Тёма неловко попятился назад, пока его прожигал испуганный взгляд. Взгляд взволнованный, уставший, отчаянный. И теперь, кажется, разгневанный. Точнее он стал таким, и даже если Артём не стал отходить, лучше бы не стало.       Папа дёрнул его на себя, но не обнял, а потащил, словно пса в дом, рыча что-то под нос и рывками подгоняя сына.       — Ну, пап… — захныкал Тёма, стараясь смягчить ситуацию. Только сейчас он подумал о том, что отец волновался всё это время. — Даже не спросишь, где был?       — Если тебя не похитила мафия, то лучше молчи, — сквозь зубы прошипел Алексей Юрьевич, толкнул мальчика в двери.       Тепло помещения контрастно защипало щёки, в носу и глазах собралась влага, стремительно вырываясь наружу. Тёма успел потереть ноздри и втянуть слизь, чтобы не мешала. Рука отца перехватила его за локоть, и если бы не мама, выбежавшая из комнаты, потащила бы дальше.       — Маленький мой! Нашёлся! — драматично побежала она навстречу, но не обнимать, а разнимать мужчин.       — Нашёлся, — рявкнул взрослый. — Посмотри, нагулялся, паршивец.       — Ну, всё-всё, отпусти его, — успокаивала мама, но, как и обычно в таких ситуациях, она не победила. — Лёш, оставь…       — Хватит его жалеть. Хватит, — и переведя взгляд на сына, добавил: — Получит столько, сколько мы нервов сегодня потратили.       — Ну, Лёш…       — Па-ап…       — Цыц! — рявкнул он обоим и поволок мальчика по коридору.       У Артёма в комнате всё было так же, как и днём, когда он убежал. Только значительно прохладней, потому что окно, оставленное на проветривание, так и осталось открытым.       — Штаны снимай, — приказал Алексей Юрьевич, рывков стянув с сына мокрую куртку, и кинув её в стул.       — Ну па…       — Я повторять не стану, — он брезгливо вытер руку о мягкую обивку стула и тут же потянулся за ремнём.       — А я не стану терпеть! — вырвался у Тёмы смелый протест. — И вообще, это ты меня обидел!       — Я тебя обидел?! Да я тебя сейчас!..       Алексей Юрьевич накинулся на мальчика, и победив сопротивление, ловко толкнул сына поперёк на кровать. Стянуть штаны, ему не помешал даже ремень. За ними упали с ног и красовки. Тёма остался в одних только синих боксерах, и если бы не кофта, то совсем замёрз бы в застуженной комнате.       Хныканье не спасало, и крики не заставили отца угасить гнев. Артём развернулся, вытянул руки, чтобы защититься, только не успел, левой рукой папа перевернул его назад, а второй тут же замахнулся. Тёма едва уловил силуэт ремня и тут же взвизгнул в унисон звонкому хлопку. Ногой мальчик нащупал колено отца и пнул его, как раз, когда тот нанёс второй удар.       — Сс-с! — одновременно зашипели они,       Только тогда Артём догадался, что власть не в его руках, и это его прижимают с силой к кровати, его лупят, и ему же будет хуже, если он станет оказывать физическое сопротивление. Папа ведь такой, он всё равно поймает, одинаково закончит дело, потому что решил, потому что начал уже. Он редко прибегал к такого рода наказанию, всегда искал решение получше, поэффективней, но когда решался, то уже не отступал.       Хлёсткие удары сыпались один за другим, в цель, и мимо, иногда прилетало по бёдрам, иногда по боковым частям ягодиц. Артём вертелся, выворачивался из-под родительской руки, но та его ловко впечатывала в кровать. Спина уже болела от этой хватки, а про зад Тёма даже подумать боялся. Какого цвета там кожа, под тонкой синей тканью? И кто вообще придумал такое бессмысленное бельё?! Бельё, которое совсем не защищает от ремня?! Что за несправедливость?!       Из глаз уже ручьём текли слёзы, Тёма выкрикивал, визжал временами театрально, но на папу это никак не влияет. Когда терпеть уже стало совсем невмоготу, Артём выкрикнул:       — Пожалуйста, хватит, я понял!       Получил очередной раз по колену, Алексей Юрьевич остановился, устало потёр лоб, ослабил, лежащую на спине сына руку. Тот не вывернулся, так и остался лежать, ожидая вопроса.       — Что ты понял?       — Не нужно было убегать, — хныкнул мальчик, — взбесился, не подумал.       Рука снова придавила его к кровати, но на сей раз задница осталась в безопасности. Вместо ударов, рука со спины сжала кофту Артёма и потянула его вверх. Тёма и понять не успел, как вылетел из комнаты, как его нос чуть не впечатался в дверь ванной комнаты. Ноги тряслись, в глазах потемнело от резких движений. Отец снова рявкнул:       — Приведи себя в порядок, — и пихнул сына внутрь.       Остаться снова одному, показалось спасением. Только теперь он не в парке сидит на холодной скамейке, а дома включает горячую воду, и с выпоротой задницей. Сложно было определить, что хуже, но задница болела сильно, и от этого плакать хотелось сильнее, чем от холода.       Тёма поспешил переступить холодный кафель и встать на пушистый коврик у душевой. Стянув поскорее кофту, он нырнул под горячую воду, заранее наклонившись, чтобы острые струи и впивались в зад. Вода всё равно потекла по изгибам тела и добралась до саднившего пострадавшего места. Тёма зашипел.       Он проторчал в душе около сорока минут. Вначале засмотрелся у пол, потом поплакал. Он долго не мог сосредоточить мысли, но стоило утонуть в них, вынырнуть оказалось мукой. Артём воспользовался моментом, когда в коридоре послышались шаги, и выскочил из душевой кабинки, сразу же накинув на голову полотенце. Бельё он не надел, пощадив свой многострадальный зад, замотался в махровый, мягкий халат, выглянул из ванной.       В коридоре уже никого не было. Где-то в глубине своего сознания, Тёма жаждал, чтобы в комнате он столкнулся с мамой, которая пришла закрыть окно, но он опоздал. В комнате он столкнулся лишь с угнетающей тишиной. К горлу снова подкатил ком. Он огляделся, коснулся тонкими длинными пальцами края кровати. Одеяло не смято больше, окно закрыто. Мама сделала всё, чтобы ничего ему не напоминало о случившемся.       Тёма неуверенно покрутится у кровати, прежде чем надеть пижамные штаны и прыгнуть под одеяло... разумеется, на живот. Подушка пропиталась влагой с его волос, по щеке покатились холодные капли из-за ушей. Невольно всхлипнув, Тёма отвернулся к окну, он не ожидал, что снова расчувствуется. Над столом висели его новые снимки. Друзья улыбались с фотографий, застывшие картинки города и леса помогали Тёма почувствовать себя в другом месте, в другое время. Увы, теперь смотреть на них было больно.       В отражении окна показалась отцовская фигура. Он даже в домашнем выглядел солидно, и Артёма это бесило всё больше.       — Артём, — позвал папа.       Тёма старательно сделал вид, что спит. Широкая спинка кровати играла ему на руку, из-за неё отец не видел его головы.       — Я знаю, что ты не спишь, Тём, — предупредил взрослый. Он тоже имел козыри, светильник на прикроватной тумбе играл на его стороне. И всё-таки Тёма принципиально молчал.       — Не хочешь говорить, я понимаю, — кивнул папа в отражении и скрестил на груди руки, опёршись о дверной косяк. Тёма насупился. — Но и ты подумай, пожалуйста. Мы с мамой чуть с ума не сошли. Ты сбегал раньше, но не возвращался так поздно...       Короткая пауза, папа переключился.       — Я… я был неправ, когда сказал, что твоя мечта — это прихоть. Это было глупо. Но ты должен понять: я хочу, чтобы ты был счастлив и обеспечен. Я пробивался сам, мне было тяжело, и я не хочу, чтобы тебе было также.       — А я не хочу твоих денег, — всё-таки прорычал зло Артём. — Я хочу, чтобы ты просто увидел меня. То, что я сказал… про отречение… это не так, мне нравится, что делает наша семья, но мне нужна моя жизнь. Искусство делает меня мной, понимаешь? И хочешь ты того, или нет, но в нём я больше я, чем в холдинге.       Алексей Юрьевич всмотрелся в окно, наблюдая за взглядом сына. Теперь он увидел это — увидел не дерзкого подростка, а напуганного, но твердого юношу, личность, а не проекцию своего идеального будущего.       Сдался.       — Хорошо. Я… я был не прав. Но ты должен доказать, что это дело, а не хобби. Ты выполнишь все свои учебные обязанности, а я попробую увидеть твою фотографию, — прежде, чем уйти, чуть строже добавил: — Но стажировка в следующем году будет. Просто как запасной аэродром.       — И это всё?       Тёма поднял голову с подушки, сердито выглянув из-за спинки кровати.       — За то, что получил по заднице, извиняться не буду, это не относится к спору.       — Да знаю я, знаю, — задумчиво насупился Тёма. — Прости, что заставил волноваться.       — Извини, если перестарался. Но это не значит, что тебе можно так делать, ясно? — указал Алексей пальцем и сын сдался.       — Ясно-ясно.       — Если голодный, мама ещё на кухне.