Дорога домой

На уже совсем тёмной и едва освещённой улице Хаппо Рюноскэ и Кан вышли из автобуса. — Сейчас на конечную поедет… Мы последние были. Кикути говорил, но Рюноскэ его не особо слушал. Он думал только об одном. О том, как тот нахал говорил об Осаму. Он весело утверждал, что Осаму нужно задушить, застрелить, утопить. Что он всем мешает. И даже после того, как Кан вежливо заметил, что «если шутить так при Рю, он может стать доктором — то есть прописать», он ответил: «Шутки понимать надо! И вообще, как можно любить такое ничтожество как Осаму? Рюноскэ опустил голову с каким-то отстранённым чувством и, не дожидаясь Кана, будто он здесь и вовсе один, пошёл в сторону дома Кикути. — Рю! Ты куда? — Не нужно автобуса, я тебя провожу до дома, а потом вернусь сюда и пойду через Кайдзё. Кикути догнал его. — Ого! Не каждый может себе позволить ходить домой по Кайдзё. — Конечно. Дом мне ты сам и помогал выбирать… Акутагава непринуждённо говорил о доме и улицах Кооцу, а сам думал только об одном. В каких случаях Рюноскэ прибегал к силе? Только тогда, когда нужно было кого-нибудь защищать. И сейчас, кажется, защищать было не от чего. Да, Осаму оскорбили, но он не присутствовал, он не знает об этом, и не узнает никогда. Но сам Рюноскэ был так до ужаса оскорблён подобного рода шутками о его любимом Дадзае, что готов был драться незамедлительно. И всё же, хорошо, что Кикути его остановил. Иначе он не сдержался бы. «Застрелить, повесить, утопить в кипятке»… Эти слова, и то, каким отвратительным, вредным, противным был Дадзай в его глазах. Как можно говорить о нём подобное? Ещё сегодня утром Рюноскэ держал его руки в своих. У Осаму тонкие изящные пальцы, а сам он такой, что его хочется защищать, держать на руках. Кажется, что он поместится в ладонях. Рюноскэ отчётливо помнил самодовольное лицо человека, который осуждал Осаму, совсем не зная его. — Рю, ты вроде сказал, что проводишь меня… — Да, — Рюноскэ ответил, даже не совсем понимая, на что. — А зачем меня провожать-то? Я ж не Дадзай, и даже не Тосон. Да и идти тут два шага. — Мне стыдно, Хироши, очень стыдно это признавать, но провожаю я тебя только потому, что я не могу сейчас остаться один. Я этого не вынесу. — Ага, — Хироши понимающе кивнул. — Может тогда зайдёшь? Чая выпьем, а? Поговорим о твоей проблеме, хочешь? — Нет, у меня Осаму дома один. Вдруг ему плохо? Или он будет волноваться. Решит, что со мной что-то случилось, или что я ушёл к другой. — Да конечно. А то он совсем дурак, не поймёт, что ты гулять пошёл. Да и вообще, мы должны были ещё быть там. И мало ли, до скольки ты задержишься на встрече. Осаму слишком любит тебя и доверяет тебе, чтобы сомневаться в твоей верности. И слишком уверен в тебе, чтобы подозревать, что ты попадёшь в какую-нибудь историю. Пойдём, тебе нужно развеяться. Не можешь ведь ты нести домой эти впечатления… Рюноскэ закурил и покачал головой. — И всё-таки, ты не понимаешь. Это всё потому, что у тебя нет жены. Если бы была, и про неё в твоём присутствии говорили такие гадости, ты сделал бы то же самое, причём ещё раньше, чем я, и не стал бы сдерживаться… Сначала я хотел сдержаться, но когда он продолжил говорить, зная, что это оскорбительно… Я, кажется, готов был его убить. Пока Рюноскэ говорил, они перешли дорогу. Перехода здесь не было, и этот длинный квартал приходилось быстро перебегать, пока не было машин. В это время здесь и так почти никто не проезжал. По дороге к дому Кикути — красивому двухэтажному зданию эпохи рационального модерна, Рюноскэ продолжал говорить. — Я побью этого негодяя! — Уже не побьёшь. Мы уже уехали… — И всё-таки, зря! Надо было остаться и побить! Рюноскэ выглядел непривычно напряжённым. Даже Кан — один из самых близких людей Рю — видел его таким хмурым не так часто. И это, на самом деле, было хорошо. Однако Рю всё же не хотел, чтобы на ни в чём не виноватого Кана распространялось это напряжение. Он заставил себя выглядеть спокойным и выдохнул дым. Его дыхание, как ему самому показалось, было рваным и дрожащим от негодования. Ему совсем не стоило идти на этот вечер. Он не должен был этого слышать. Хироши не стал ничего говорить. Он считал, что говорить сейчас незачем. Ещё немного помолчав, Кикути только спросил: — Рюш, так что, пойдём? Зайдёшь на чай? Рюноскэ задумался, отводя взгляд в сторону улицы Миямото, маленькие дома на которой были подсвечены огнями. Затем — внимательно посмотрел в самые глаза Кана. — Нет, прости. Я, безусловно, хотел бы ещё немного пообщаться, но я, кажется, к этому сейчас не способен. Да и чая мне не очень хочется… Как будто не хочется совсем ничего. Кан понимающе кивнул. — Ладно, что уж. Иди. Хироши подошёл к двери и, достав из кармана коричневого суконного пальто звенящую связку ключей, открыл дверь. Дождавшись, пока Кикути зайдёт и закроется изнутри, Рюноскэ пошёл дальше. Вокруг было едва что-то видно. Была подсвечена канцелярская лавка, которая находилась прямо напротив дома Кана. Акутагаве там очень нравилось, более того, его там даже узнавали. Но она была закрыта с девятнадцати часов. Поэтому порадовать себя тоже было нечем. Было прохладно. Ещё не холодно, и даже теплее, чем на прошлой неделе, но ветер, слабыми порывами колышащий ветки деревьев, уже немного пожелтевших, всё-таки был холодным. На самой Хаппо фонарей было мало, и те совсем слабые. Тротуар освещался совсем плохо. Два небольших квартала до улицы Миямото. А Рюноскэ нравилось ходить по таким местам. Здесь его никто не может узнать. Никто не может увидеть его напряжение. Да и в конце концов, здесь почти никто не ходит. А Рю сейчас, признаться, совсем никого не хотел видеть. Как это было похоже на ту неделю, проведённую в пригороде Токио на свадьбе у приятеля пару лет назад… Скоро Рю пересёк улицу Миямото, и, как и сказал, направился по Кайдзё домой. И чего Кикути так удивился? Самая красивая часть парадной улицы начиналась ровно после того, как Рюноскэ сворачивал на Тонбо. Единственное, что он успевал увидеть до поворота — двухэтажный дом, украшенный сверху башней из выпуклого стекла жёлтого цвета, похожей на фонарь. Сейчас и он не светился. Чтобы светился, на стекло должен попадать солнечный свет. Рюноскэ один раз видел это зрелище — поистине невероятное. Он шёл тогда из сувенирной лавки. Тогда у него тоже не было счастья. И, в отличие от того, что он мог бы сказать раньше, не было у него тогда и мира. А вот и она. Улица Тонбо. По сравнению с Кайдзё, совсем тихая. Рюноскэ идёт, не обращая внимания ни на что. Ни на памятник Нацумэ и Масаоке в маленьком сквере, ни на дома вокруг, ни на что иное. Его не волновало ничего, кроме Осаму. Как он там один? Что случилось с ним за то время, пока Рюноскэ тратил время вот так, во вред себе, общаясь с тем негодяем? И только когда он поднял глаза, то увидел бескрайнее синее небо. Небо в звёздах. Кажется, он искал ответ там. Нужно идти домой. Осаму один. Это было единственное, о чём он подумал. И снова пошёл дальше. Ещё две улицы. Чем ближе Рюноскэ подходил к своему дому, тем больше чувствовал это тревожное напряжение.