Божественная трагикомедия

Все началось в тот день, когда Шан Цинхуа совершил самоубийство. Хотя, если бы эта Система могла быть по-человечески искренней — что не совсем входило в её функционал, — она бы сказала, что всё началось раньше. Примерно на целую жизнь. *** — Это снова произошло. Зачем ты сделал его… таким? — А? «Самолёт», известный в прошлой жизни как Сян Тянь Да Фэйцзы, медленно моргнул, поняв, что уже некоторое время не слушает Шэнь Цинцю, уставившись в свиток со списком закупок на следующий месяц. Он притащил его с собой на запланированный отдых с лордом Цинцзина. Ну, как отдых — безудержная и бездуховная пьянка, во время которой «братец Огурец», как правило, делился обширным списком своих недовольств этим миром, а «братец Самолёт» смиренно выслушивал, потом ещё выслушивал, и снова выслушивал, и, может быть, пару раз получал веером по голове. — Я, говорю, Ло Бинхэ из другого мира снова приходил, — отозвался Шэнь Цинцю, и в его выражении лица Цинхуа уловил нотки раздражения. Самолёт привычно ссутулился, ожидая очередной порции недовольства, и попытался спрятать лицо за пиалой с вином. Оно слегка обжигало горло, словно сладковато-горькая отрава. — И что же он хотел? — Голос его был почти не хриплым и совершенно точно почти не нервным, когда он подумал о том, что мог сделать его эмоционально неуравновешенный «сын» с Цинцю в отсутствие местного Бинхэ. Почти. Нос Шэнь Цинцю на пару мгновений сморщился, но в глазах мелькнул испуг, словно он увидел ядовитую сколопендру. Он слегка повёл рукой, изящно провернул запястье, поигрывая веером, и произнёс: — Эм. Кроме того, что в этот раз он почти не распускал руки, я бы сказал, что он скорее пришёл… посмотреть? И, эм. Поговорить? Спрашивал, где мой Бинхэ, но что я мог ему внятного ответить? Они же с Мобэем как раз вчера отправились на собрание глав кланов южных племён демонов. Чарка с вином замерла у губ Цинхуа, губы раскрылись в удивлённое «о», а его слегка (в действительности весьма) пьяный взгляд с нарастающей паникой сфокусировался на Цинцю. — Что значит «почти не распускал руки»?.. — вопросил он, сглотнув слюну. — Как можно «почти не распускать» их? Веер раскрылся с лёгким щелчком, и лицо Цинцю наполовину скрылось за расписным полотнищем. Цинхуа изо всех сил старался не показывать, как окаменел от напряжения. Он знал, каким бывает оригинальный Бин-гэ из романа, знал, насколько жестокими могут быть его руки, насколько меч Синьмо умел искажать даже самый чистый разум, а уж изначально надломленный — и подавно. Цинцю прочистил горло, прежде чем ответить. — Ну, кажется, он пытался меня… обнять? Я не совсем понял. — Обнять и…? — Самолёт замер в напряжении, и его побледневшее лицо выдало испуг. — Просто обнять. Или чтобы я обнял его? В любом случае, мне пришлось сделать вид, что я ничего не замечаю, и после пары попыток он… он просто ушёл. Сказал, что не понимает. — Просто обнять? — В горле у Цинхуа стало больно, словно его распирало изнутри обручем. — Он не уточнил, чего не понимает? Веер со звонким стуком сложённых вместе деревянных пластинок ударился об стол, а Цинцю слегка раздражённо закатил глаза. — Он сказал… как же там было… «Почему ему, а не мне?» Когда я спросил, что он имеет в виду, — пробормотал что-то про «всё дано». И просто исчез в портале, я даже испугаться не успел. Пальцы Цинхуа сжались на тонком фарфоре пиалы. Он отчего-то усмехнулся уголком губ, а после кивнул, словно понимая, о чём вёл речь тот Ло Бинхэ. — О. Да. Это было ожидаемо. За окном Бамбуковой хижины послышался будто бы насмешливый звук птичьего пения, и Цинцю пристально посмотрел на лицо Цинхуа, подливая ему и себе вина. — Ожидаемо? — Ну… ну, я думаю, он немного… завидует? Здесь у Бинхэ есть то, чего у того, из другого мира, вряд ли когда-то будет. И местный Бинхэ… ну, я надеюсь на это… он вроде счастлив с тобой. А ты с ним? — Улыбка Цинхуа стала более вымученной, чем обычно. — Вы же счастливы? Шэнь Цинцю сощурил глаза, и это был не тот прищур, с которым он обрушивал на голову собеседника гневные тирады, нет, это был докучливый, вежливый, внимательный прищур, с которым он докапывался до правды — тогда, когда этого хотел. — Речь сейчас не о нас, Цинхуа. Что значит «завидует»?.. У него огромный, на несколько сотен красавиц, гарем; у него множество заслуг, титулов; насыщенная приключениями и постельными утехами — особенно постельными утехами — жизнь. Он отомстил своему обидчику из детства, чего ему ещё-то мало? Больше девиц? А он бормотал про «всё дано», словно нищий, который жалуется на богатого соседа. Тебе не кажется, что аппетиты твоего творения чересчур большие? Плечи Шан Цинхуа, будто бы завернувшись внутрь, к груди, стали ещё более жёсткими, а губы, алые от прилившей к ним разгорячённой вином крови, поджались. — Да, но… но его ведь не любят. И он не любит. Я… я думаю, я сделал его глубоко несчастным. Брови Шэнь Цинцю поднимались всё выше с каждым его словом. — Так, подожди. Я понимаю, что, скорее всего, он действительно не любит такое огромное количество женщин. Это должно быть сложно, и я не уверен, что он помнит имена хотя бы половины из них. Допустим, он несчастен — Синьмо же всё ещё при нём, а этот меч, как мы успели убедиться, ненасытен. Но… его не любят? Ты уверен в этом? Во всём этом огромном цветнике не найдётся ни одной розы или лилии, что любит Бинхэ? Зачем же ему жена за женой? А, проклятье, о чём я вообще спрашиваю! Кого я вообще спрашиваю? Ты же писал порно ради порно, извращение за извращением, просто чтобы было! Больше крови, больше секса! Губы лорда Аньдин нервно поджались на несколько секунд, словно он пытался удержать за зубами что-то, что не должно быть озвучено, но в конце концов вино сделало своё дело, и он тихим голосом произнёс: — Я… я просто писал то, что лучше продавалось, Цинцю. Бро, мне же нужно было платить за квартиру. Не думаю, что мог бы действительно внятно объяснить, что… что с ним не так. Просто… у него нет счастья, потому что любовь не зарождается от пары страниц секса?.. Или я ошибаюсь? — А ты у нас, я смотрю, великий знаток любви. Где ж твоя любовь? Потерялась на страницах с бесконечным «па-па-па»? Медленно Шан Цинхуа втянул воздух ртом и глубоко вздохнул, пожимая плечами. Голос его звучал отстранённо и холодно. — Не знаю. Умерла от твоих комментариев? Зелёные глаза снова сощурились — ещё более пытливые, чем обычно: — Очень смешно. Зачем ему столько женщин, если ни одну он не любит? И почему они с ним? — О. Я же говорил — Синьмо действительно проклятое оружие, и оно, как ты и заметил, ненасытно. Меч просто вытаскивает наружу самое тяжёлое и потаённое, что прячет психика. Жестокость, обиду… Слегка волнистые волосы Шан Цинхуа качнулись, когда он потянулся, опрокидывая в себя пиалу вина залпом — совсем неизящно и не смакуя. Цинцю скривился. — И похоть? Посуда стукнула о стол слишком громко, и пара капель вина попала на не до конца дописанный план закупок, отчего запись расплылась в нескольких местах. Цинхуа не заметил этого, а лорд Цинцзин поспешил стянуть со стола записи и стряхнуть с них капли, повернув лицевой стороной вниз, чтобы иероглифы не расплылись ещё больше. — Дело не в похоти. Ну, да, Бинхэ много занимается сексом, и часто… слишком часто? Просто, я… он… он… он на самом деле просто не умеет отказывать, Бро. И для него секс — это попытка ощутить любовь. Я, кажется, сделал только хуже, когда повёлся на крики донатеров и просто стал писать то, за что платили больше. Вообще платили. Я же не собирался изначально писать это всё как гаремник, я просто… Ну… Знаешь, мне надо было… Лицо Цинцю стало непроницаемым, отчего Цинхуа потерялся и застыл, глядя на него с извиняющимся выражением лица. — Я помню, Самолёт. Но я всё никак не могу понять, как связано то, что твой оригинальный персонаж несчастен, с огромным количеством его жён. Ты мне сейчас пытаешься сказать, что у его гарема есть обоснование большее, чем то, что ты хотел писать графоманскую порнуху? В ответ он услышал тихое, почти задавленное, но настолько сумасшедшее признание, что оно просто не могло не быть правдой. Потому что лорд пика Цинцзина на своём опыте убедился — чем безумнее идея, тем больше шансов, что она может оказаться истиной (по крайней мере, в этом мире): — Он… Ну, знаешь, привык, что просто так не любят. Любовь дают за что-то. Надо быть самым сильным, самым находчивым… или просто иметь власть… и как бы… ну, он платит им? Силой, богатством, сексом… всем таким? Понимаешь, он ведь просто не умеет отказывать девушкам. Да и мужчинам тоже, как выяснилось, но это уже лишнее, да. — Самолёт, ты сейчас намекаешь, что он спит со всеми подряд не потому что он похотливое животное, а потому что ищет любви? — на миг Цинцю замолк, осмысливая окончание фразы. — В смысле «мужчинам тоже»? Самолёт? Да ты буквально написал бабника! Голова Шан Цинхуа вжалась в плечи ещё сильнее, чем прежде. — Да хватит уже зажиматься, Самолёт, я же не собирался тебя бить! — Да, извини, — пробормотал тот и медленно распрямился, но выглядел при этом так, словно в любой миг готов вернуться в клубок, как ёж или броненосец. — Он не бабник… изначально у него вообще не должно было быть столько жён, но потом мне стали платить, и я просто убрал из текста то, на чём просмотры падали, а затем популярность возросла, и мне приходилось писать каждый день, и я просто не всегда успевал всё продумать, и… для него секс — это проявление чувств, ну, понимаешь? И если за доброту надо отплатить сексом, или деньгами, или свадьбой, он просто… платит? Ты же помнишь, его часто били и над ним издевались. И я думаю, Шэнь Цинцю — не тот, который ты, а который умер, — я думаю, он его доломал. Вся эта репутация… бордели. Он действительно считал, что учитель его ненавидит просто за факт его существования, и пытался понравиться ему? А потом появились все эти девушки, и они восторгались им и проявляли доброту, а ещё он был им нужен, он же постоянно кого-то спасал… и… Для него действительно важно чувствовать, что его любят. Тело — это меньшее, что он мог им дать, чувак. В конце концов, он действительно хорош в сексе! А девушки ищут в нём кто внимание, кто ласку, кто просто власть. А Шэнь Цинцю… он… он просто видел в Бинхэ себя, я хотел когда-то провести параллель, но было уже не до того. Но он правда презирал Бинхэ. Я всё запорол ещё тогда, когда ввёл жанр «гарем» в начале своей истории, да? Шэнь Цинцю слушал эту отповедь с непередаваемым выражением лица. Наконец, он несколько раз моргнул, осмысливая услышанное, и приподнял бровь. — Ты сейчас буквально признался, что оригинальный Бинхэ зависим от секса в психическом плане. У него расстройство? — От того, что он в нём ищет, чувак. Если телу не больно, значит, его любят, да? — Цинхуа несколько раз потряс бутылкой над чашкой, вытряхивая остатки капель вина, и разочарованно вздохнул. — Он просто ищет любви. Такой, безусловной, какую могут дать только родители, отец и мать, когда любят ни за что. Просто за сам факт существования. У тебя есть ещё вино? Шэнь Цинцю в шокированном состоянии поднялся на ноги и удалился за вином, сложенным в ящике в соседней комнате, и копался там непозволительно долго только потому, что ему нужно было время, чтобы всё переварить. В голову лезли непрошеные выводы и смутные подозрения, но он пока не был готов себе в них признаваться. Когда он вернулся, его лицо было всё ещё бледным. Наливал вино он, впрочем, ровными, уверенными движениями, и только небо знало, скольких усилий ему понадобилось, чтобы руки не дрожали. — Ладно. Он не умеет говорить «нет» женщинам, я понял. Ты сказал ещё и про мужчин, или я ослышался? — …Бро, он потянулся к тебе, даже ненавидя «Цинцю», только увидев намёк на ласку. Если бы ты не узнал, что это другой Бинхэ, я думаю, он бы с тобой переспал прямо тогда, просто чтобы ты ему поулыбался или пару раз похвалил. Ну или, может, чтобы отомстить? — хрипло прошептал Самолёт, закрывая лицо руками, и в его фигуре Шэнь Цинцю почудилось что-то болезненное. — Только не ори сейчас, ладно?.. И так знаю, что я никчёмный писатель, и если бы постарался лучше, наверное, смог бы всё исправить или дать ему настоящие чувства? Я просто мало старался? И… И я просто не успевал прописать всё подробно, а иногда модерация сайта заставляла переписывать главы, потому что они не подходили под форматы цензуры, да и их почти не читали, если было слишком много философии и мало секса, и… Он перестал нервно тараторить и схватился за вино, словно ища в нём спасение от собственного потока мыслей. …Лорд пика Цинцзин помолчал, наблюдая, как Шан Цинхуа заливает одну чарку за другой, слишком ошеломлённый услышанным. Через некоторое время он наконец решился озвучить осторожное предположение: — …Мой Бинхэ такой же? Шан Цинхуа задумчиво покусал заусенец на указательном пальце и пожал плечами, словно сомневаясь. — Думаю, ему в этом случае повезло больше. Правда, я всё ещё не понимаю, как навык соблазнения стал навыком пускать слёзы по любому удобному случаю, лишь бы ты ему не отказал, но… Не сердись на него так сильно, хорошо? Он не виноват, что глупый создатель лишил его умения нормально любить. Бинхэ слишком быстро научился идти на сделку, расплачиваясь своим телом, а виноват в этом только я. Но ты хотя бы действительно добр к нему. Я на это надеюсь, правда надеюсь. Я не хотел делать его несчастным, просто… просто довольно сложно писать о любви и счастье, когда сроки аренды поджимают, а из еды одна лапша. Вот и Бинхэ… ищет любви и не находит. Шэнь Цинцю было нечего сказать в ответ. Кончики его пальцев подрагивали, когда он протянул руку, коснулся ладони Шан Цинхуа и медленно сжал её, кое-что вдруг понимая той частью сознания, которая не умеет чётко формулировать мысли, но зато всегда реагирует быстрее всех. И эта часть была эмпатична до самой основы души. Лорд Аньдин удивлённо поднял взгляд, но Цинцю лишь долго и пронзительно смотрел в ответ. Наконец, когда рука Самолёта под его пальцами нагрелась до жара, Шэнь Цинцю произнёс: — Это не твоя вина. — А? — Это не твоя вина, что он такой, Цинхуа. И другие тоже. Ты ведь писал книгу, а не воспитывал детей. — …Моя. — Не твоя. — Моя, лорд Цинцю. — И Шэнь Цинцю буквально увидел, как ментальная броня на теле мужчины стала крепче и нервно выпустила шипы, когда тот отстранился от него и снова как-то особенно жалко свернулся, горбясь. — Я просто… просто не умею писать что-то счастливое. Только иллюзию счастья. Как магазинное яблочко — сверху лоск и красота, а внутри сладкая гниль. Быть может, если бы он не продавал себя так дёшево, он бы смог лучше? Быть может, если бы он писал вдумчивее, то ему бы не пришлось клепать столько порно? О, в конце концов, ему было стыдно даже признаться себе в том, что он писал весь этот бесконечный круговорот секса, потому что знал, что читатели будут в восторге. Они будут визжать от удовольствия, читая очередное «па-па-па», некоторые, определённо, будут даже дрочить или рисовать непристойные фан-арты. Да и какая Самолёту разница, если ему платили деньги? Что плохого в желании заработать? — Цинхуа. Это не твоя вина. — Да что ты заладил! А чья? Твоя, что ли? — Приятельская попойка медленно обретала черты конфликта, и, насколько Шэнь Цинцю знал Шан Цинхуа, тот огрызался, когда что-то его задевало. Серьёзно задевало, когда он уже не хотел терпеть, а воистину чаша терпения у того была достойной Великого Божества — почти бесконечной, иначе кто бы ещё выдержал столь долго, чтобы об него вытирали ноги на роли лорда пика логистики? — Ничья. Просто не твоя. — О, отвали. В том идиотском романе никто не был счастлив. Ну хоть порно было хорошее. [Пользователь слишком много на себя берёт!] Цинхуа вздрогнул от голоса Системы в голове, раздавшегося посреди повисшей в комнате тишины. Его пьяное сознание ядовито зашипело, будто змея, которой наступили на хвост. «Нормальное порно было!» [Эта Система сейчас говорит не про порно.] — Да вы сговорились, что ли?! [Эта Система уверяет вас, Пользователь Шэнь Цинцю не сговаривался с Системой.] — О чём ты, Самолёт? — наклонился к нему Шэнь Цинцю. — Снова она? Она о чём-то говорит? Самолёту показалось, что в глазах напротив видны искры веселья. Шэнь Цинцю понадеялся, что в его глазах не заметно беспокойство. — Так что она говорит? — Ничего! Ничего она не говорит. [Пользователь врёт!] «Замолчи уже!»