Платицериум дваждывильчатый

У Аль-Хайтама было поистине крепкое терпение, которому могут позавидовать многие его окружающие люди. Хотя кто с ним знаком ближе, сказали бы, что нынешнему секретарю Академии Сумеру по большей части все равно на многие аспекты жизни. Он ставит свои интересы выше других, не заботясь о чувствах вызванными своими действиями, изредка позволяет себе прислушиваться только к одному человеку, которого во многом не понимал, но в какой-то степени уважал. И этот человек из раза в раз проверял границы дозволенного, от чего терпение все ближе и ближе шло к тому, чтобы лопнуть окончательно. Кавех хаос во плоти. У него сбит режим сна из-за переработок над излюбленными проектами, приползает он спать под самое утро, распихивая Аль-Хайтама с нагретого места, и сам лезет к нему чуть-ли не под кожу, желая согреть замершие за ночь конечности. Он превосходный архитектор и дизайнер, прославленный на все Сумеру и дальше, однако оставляет в своем кабинете гору скомканных бумаг и сломанные карандаши, когда снова не получается работать, называя это творческим беспорядком. Любит выпивать, подолгу засиживаясь в таверне, отмечая успешную сделку с заказчиком, из-за чего Аль-Хайтаму часто приходится вести его домой самостоятельно, оплатив до этого счет со своего кошелька. Постоянно теряет свои ключи, из-за чего заявляется к секретарю прямо в кабинет, словно бездомный котенок, а потом рычит как озверевший пес, когда понимает, что его ключи совершенно случайно прикарманил Аль-Хайтам. И это лишь малый список из того, что может перечислить Хайтам, перебирая в голове хорошие качества своего любовника, пытаясь успокоиться от очередного спора из-за какой-то мелочи. Однако жить без Кавеха он давно разучился, ведь если отбросить эти немногие раздражающие факторы, то вспоминается, что именно светоч Кшахревара занимается всей закупкой продуктов в их дом; готовит вкусный ужин своему любимому после рабочего дня; помогает рассортировать документацию, на которую нет желания даже смотреть; даже когда ложится спать под утро, оставляет кружку крепко заваренного кофе на прикроватной тумбочке Аль-Хайтама. Однако сегодня вспомнить все хорошее получается с трудностью, когда они последнюю неделю спорили по мелочи и рабочим моментам. Секретарь непреклонен в своих решениях, и если документ написан не по всем известному примеру, принимать он его не будет, заставит переписывать в лучшем случае, если совсем не отмахнется. Кавеха это раздражало, ему нужно было подтверждение на застройку, в спешке забыл парочку важных отступов, надеясь, что ему будет поблажка, ведь он же спит с Хайтамом в одной кровати уже несколько лет! Но Аль-Хайтам, уставший от всех прихожан в свой кабинет, строго отрезает, что не примет эту макулатуру. Кавех зло чешет свои волосы назад, топает ногой, возмущается, но смирившись, уходит, громко хлопнув дверью, и Аль-Хайтам надеется, что вечером не будет продолжения скандала, иначе придется ночевать где-то в лесу под открытым небом, ибо выталкивать любимого на улицу он не мог. Однако по приходу домой, на столе стоял не воодушевляющий сюрприз. Какое-то уродское растение в горшке, исписанном словно ребенок размазывал грязь по фасаду родительского дома. — Кавех, что это такое? Светоч крутился вокруг цветка, протирая листья мокрой тряпкой, да так бережно, словно это дорогущий хрусталь. На вопрос он поворачивается с таким горделивым видом, будто принес не зеленое чудовище, а мешок полный моры. — если тебе плохо видно, то это Платицериум дваждывильчатый, — скороговоркой выпаливает Кавех. — почему оно у нас дома? — уже более серьезно спрашивает Аль-Хайтам, с презрением рассматривая платицериум. Он не был фанатом ботаники, однако побывав в гостях у Тигнари, слышал мельком об этой безвкусице. Оно могло вырастать до огромных размеров, однако преспокойно стояло себе в горшочке. — Тигнари сказал, что ему некуда его ставить, поэтому я добродушно решил, что он дополнит наш интерьер. Да, по большей части Кавех вел быт и наводил уют в их доме, однако такой серьезный выбор, как ковер или обои, они делали вместе. Каждый отвоевывал свое право на цветовую гамму, и приходилось сходиться на самом нейтральном. Неудивительно, что притащив домой цветок, он не удосужился совета любимого, ведь по его мнению, это не такая серьезная проблема. — а Сайно случаем не говорил, что в тюрьме места закончились? Не предлагал взять на передержку заключенного? Я думаю, какой-нибудь убийца точно впишется в наш интерьер. — не сравнивай подобные вещи! Этот цветок искусство, ему тут самое место, а заключенного я бы подселил в твой кабинет. Кажется, начинает болеть голова. То ли от шума одного единственного Кавеха, то ли терпение все таки медленно покидает тело Аль-Хайтама, оставляя после себя развивающуюся мигрень. — немедленно убери это уродство, оно даже не вписывается сюда. — конечно, мои вкусы простолюдина никогда не учитываются, куда мне до нашего секретаря всея Академии Сумеру, — светоч закатывает глаза, громко и возмущенно вздыхает, складывая руки на груди, — неужели корона спадет, если разрешишь мне капельку своеволия? А может терпение не медлит, а прямо истерически убегает, не оставляя и капельки здравого рассудка. — я могу тебе прямо сейчас доказать, насколько ты ошибаешься, — сипит Аль-Хайтам, напрягая плечи. Парочка действенных аргументов против Кавеха точно найдется. — я весь во внимании, принимаю любые доказательства. Доказательство он примет, и даже не одно. У него просто нет выбора. Кавех жалеет о сказанном ровно в тот момент, когда осознает, что переубеждать его будут не словесно, а физически, на практике. Он цепляется дрожащими руками за столешницу, больно выгибая спину, пока Аль-Хайтам быстро его подготавливает и заменяет свои пальцы членом, с энтузиазмом вбивая в деревянную поверхность. — смотри внимательнее, как падает свет на стол с этого ракурса, цветок отбрасывает уродливые тени в комнате. Голос у Хайтама ровный, словно не он сейчас насаживает Кавеха на себя почти остервенело. Задница ноет от малой подготовки, стол трусится под их движениями, от чего Кави завороженно наблюдает расплывчатым взглядом, как стебли платицериума шатаются из стороны в сторону, умело бы оно говорить, наверняка бы возмутилось видом перед собой, но Светоч не может ни о чем думать, когда член внутри задевает простату, вдавливаясь в нее так сильно, что в глазах искрит и ноги подкашиваются. Аль-Хайтам молчит, когда Кавех под ним трусится и спускает на пол, так к себе и не притронувшись. Просто несет его на кухню на руках, велев взять с собой зеленое уродство, и заморенный жестким трахом Кавех слушается, держит дрожащими ручками горшочек. — наша кухня просто ад минимализма, куда ты собрался ставить цветок? Может, рядом с банкой кофе, которую разбиваешь трижды за месяц? Секретарь снова натягивает его на свой член, больно прислонив поясницей к кухонному столу. Они сбивают вспотевшими руками вязанные салфетки, какие-то специи и приборы в подставке. Кавех громко стонет от быстрых толчков, внизу все чувствительное, мягкое, податливое, он пытается оттолкнуть озверевшего Хайтама, и задевает злосчастное растение, из-за которого все началось, но его запястья перехватывают одной ладонью, на ухо шепчат что-то вроде "аккуратнее с произведением искусства", и отвешивают на заднице звонкий шлепок. Кавех хнычет и чувствует, что между ног становится мокро, тело напротив все напрягается в сладком наслаждении, и думается, что Аль-Хайтам поумерит свой пыл, с доказательствами на сегодня точно покончено, однако и глазом не успев моргнуть, как оказывается в собственном кабинете, сидя на чужих коленях. — только глянь на хлам вокруг. Ты даже комнату не проветриваешь, платицериум тут просто зачахнет от духоты и того, что ты будешь точить в ее горшок карандаш. Душно и правда было, солнце весь день пекло сюда через закрытое окно, но жарче становилось еще и от того, как Аль-Хайтам дышит ему в шею, оставляя мокрые засосы, пока методично приподнимает чужие бедра для своего члена и толкается в податливую задницу сам. Ноги устало виснут по сторонам от бедер секретаря, Кавех только и может, что мычать что-то невнятное, из последних сил цепляясь за вспотевшие плечи, дабы окончательно не съехать на пол. Кавех бы отключился уже после второго оргазма, распластавшись по чужому телу как медуза, однако осознает он себя в их спальне, пытаясь не разорвать простыни под собой, пока Аль-Хайтам сзади толкается в него с такой силой, что парень под ним еле держится на покрасневших коленях, и если бы не сильные руки, держащие за аккуратную талию, точно бы свалился замертво. — как тебе место на тумбочке? Правда, если поставим там цветок, тебе негде будет ставить свой кофе, пока ты рисуешь в постели. Кавех его не слышит, сгибаясь в попытке уйти от стимуляции, лицо уже мокрое от слез, во рту сухо, словно в пустыне, в уши будто ваты набили, но даже через нее удается урвать свои жалостливые, высокие стоны. Аль-Хайтам просовывает руку меж чужих ног, трет покрасневший член так чувственно, так приятно, что Кави не выдерживает и переживает свой очередной оргазм уже в сухую, дрожа, как осиновый лист. Хайтам кончает следом в сжавшуюся тесноту, в глазах на секунду темнеет, и он прижимается грудью к открытой спине, ласково приглаживая светлые волосы. В комнате царит только громкое дыхание, пока двое пытаются перевести дух. Пелена ярости и возбуждения медленно спадает с секретаря, и он переворачивает ошарашенного Кавеха на бок. — мы еще не решили, как будет смотреться растение на книжных полках, — волочит языком Аль-Хайтам, покрывая нежными поцелуями вздымающуюся грудь. Светоч оживленно вскакивает, словно и не лежал без сил на кровати, страстно затраханный "доказательствами". — сам реши, куда поставить!