Никогда…

Я уже никогда не узнаю о том, где ты сейчас О том, с кем ты сейчас провожаешь луну на покой Я уже никогда не увижу тот пленительный цвет твоих глаз Не забуду всех сказанных фраз Извини, но я болен тобой

Элли на маковом поле, НЕЗАБУДКИ —

«Никогда»

Слова, как шипы, впивались в тишину его просторной, но до тошноты пустой квартиры. Максим стоял у панорамного окна, за которым раскинулся ночной Питер — слепящий огнями, живой, чуждый. В отражении стекла он видел лишь собственный силуэт: темноволосый, вроде бы собранный, но с пустотой в карих глазах, которую не мог заполнить ни один из огней большого города. Он отвернулся от окна. В руке бесцельно болтался телефон. Раньше в это время он мог получить сообщение: «Выходи, не могу уснуть, хочу к реке». И он выходил. Бросал все, будь то работа, друзья или сон, и мчался к ней, к ангелу, к его ангелу. Их первая ночная прогулка по Москве-реке всплыла в памяти с такой ясностью, что у него перехватило дыхание. Была ранняя весна, воздух звенел от холода, и она, закутанная в огромный шарф, из-под которого выбивались огненно-рыжие пряди, смеялась. Ее смех был единственным, что мог растопить лед в его, казалось бы, несгибаемой душе. — Ты не замерзла? — спросил он тогда, сжимая ее маленькую, холодную руку в своей. — С тобой? Никогда, — ответила она, и ее серо-голубые глаза, цвета неба перед рассветом, смотрели на него с таким доверием, что ему захотелось свернуть горы, чтобы всегда быть достойным этого взгляда. Они тогда шли вдоль воды, и тени от фонарей ложились на асфальт длинными полосами, и он рассказывал ей о своем детстве, о мечтах, о страхах. С ней он не боялся быть уязвимым. Она слушала, не перебивая, и в ее глазах он видел понимание, которого так не хватало в мире, полном масок и условностей.

«Я уже никогда не увижу тот

пленительный цвет твоих глаз.»

Это была самая жестокая мысль. Он закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти точный оттенок. Это был не просто серо-голубой. Это был цвет моря у скалистого норвежского побережья, которое они однажды видели на картинке и мечтали посетить вместе. В них были и серебристые искорки, когда она шутила, и стальная твердость, если она была чем-то недовольна, и бархатная мягкость, когда она смотрела на него в те редкие, по-настоящему тихие моменты. Он вспомнил другой вечер. Летний, душный. Они были в центре, в шумной толпе, уличные музыканты играли какое-то страстное танго. И он, поймав ее взгляд, полный вызова и нежности, притянул ее к себе и поцеловал. Прямо у всех на глазах. Ее рыжие волосы окутали его лица, она ответила на поцелуй с такой же силой, а потом, отстранившись, прошептала ему на ухо, краснея: — Все смотрят. — Пусть смотрят, — ответил он, прижимая ее ладонь к своему сердцу, которое готово было выпрыгнуть из груди. — Пусть все знают, что ты моя. А она улыбнулась той своей особой, только для него зарезервированной улыбкой и сказала: — Я всегда твоя. Он верил в это. Верил в это «всегда». Как верил в то, что солнце встает на востоке. «Я тебя люблю». Она говорила это по-разному. Шепотом в полумраке его комнаты на рассвете. Смеясь, когда они дурачились, и она пыталась отобрать у него последнюю конфету. Со слезами на глазах, когда они ссорились из-за ерунды и тут же мирились. — Ты мой дом, — сказал он ей как-то раз, и это была самая честная фраза в его жизни. Она была его якорем, его тихой гаванью, его единственным настоящим местом на земле. А потом все закончилось. Не ссорой, не скандалом. Просто их пути, как две прямые, пересеклись на мгновение, ослепительно и ярко, а потом должны были разойтись навсегда. Финальные титры их общего сезона жизни отгорели. Остались правила, обязательства, другие дороги, которые вели в разные стороны. Они расстались в тот же день, понимая, что иного выхода нет. Ее последние слова: «Мы должны быть сильными». Его последний взгляд на нее: рыжие волосы, развевающиеся на ветру, и уходящая спина. И теперь он был болен. Болен ею. Её тенью. Её призраком. Он медленно сполз по стене на пол, в самой середине гостиной, где не было ни ее вещей, ни ее запаха, ни ее смеха. Он сжал голову руками, пытаясь выдавить из себя хоть что-то — слезы, крик, но внутри была лишь густая, беззвучная пустота. Он никогда больше не узнает, где она. Никогда не увидит, как лунный свет ласкает ее лицо. Никогда не погрузится в пленительную глубину ее глаз. Никогда не услышит новых фраз. Только эхо старых. Только тень того счастья, которое он когда-то держал в руках и по глупости, по воле рока, отпустил.

«Никогда» — это навсегда. И это «навсегда» было похоже на жизнь в кромешной тишине после того, как ты услышал самую прекрасную в мире музыку.