drugs and stars

кокс похож на звёздное небо.

вдохни его сильнее, чтобы

слиться со вселенной

В глазах пиздюка застывают звёзды, мерцающие мёртвым светом за стеклом, а внутри Санчеза разрастается чёрная дыра, что хочет затянуть в свою озлобленную пасть внука и изломать в пыль. Но Рик с силой отрывает взгляд. Морти хлеще самой забористой дряни в любом уголке огромной мультивселенной с этими блядскими глазами, что сейчас с вызовом смотрят в его. Смит выглядит как самая заправская шлюха в своих ёбаных джинсах, скребущих по костям таза. Такие, сука, узкие, что задохнуться можно от одного косого взгляда на задницу внука. На плечах болтается его, Рика, старая футболка. Пиздюк тащит его вещи без зазрения совести, прекрасно осознавая, как тащится его дед от вида острых ключиц в разрезе ворота и звенящих мышц живота, когда тот вытягивается, хрустит, взрывает мозг Рика до сверхновых, что каждый раз мажет по торсу Морти взглядом, когда тот разминает одеревеневшие мышцы после долгой дороги. Санчез бы занюхнул самого мальца. Раздробил, вбил бы в нос, расплавляя в своём теле. Потому что его. Весь этот сумасшедше горячий вид, эти огромные глаза с отражением звёзд и блеска от очередной дряни, что хлещет в крови Морти. Он тащит наркоту из его карманов или виляет блядской жопой перед пришельцами, чтобы отсыпали кайфа в трепещущее тело. Санчез злится, скрипит зубами, орёт до хрипов и часами пропадает в лаборатории. Создаёт приборы, таблетки, сыворотки, что угодно, чтобы внук не смог прикоснуться к дури и не вилял между голодных взглядов похабных мразей. Но Смит лишь смеётся, послушно кивает, а через несколько дней всё повторяется. Рик проклинает свою кровь в мальчугане, который за несколько лет с ним обзавёлся мозгами и теперь начинает походить на маленькую ебанутую копию его самого. От этого что-то свербит за дугой рёбер. То ли гордость, то ли злость, то ли чёрт его знает что ещё. Поэтому уже ебейший гениальный учёный скрипит зубами, чертыхается, ненавидит и себя, и этого невозможного идиота, склабится и послушно отдаёт дурь в чужие жадные руки. Лишь бы не вилял жопой, лишь бы не выглядел как блядь для кого-то другого. Только его. И сейчас это ебучее, горячее и пиздец какое обдолбанное недоразумение сидит на его коленях и прожигает взглядом. Тонкие руки со шрамами и точками уколов обвивают шею. Морти смотрит обдолбанными дырами расширенных зрачков с вызовом в лицо ебучего межгалактического преступника, умнейшего человека во вселенной, который на хую вертел и зависимость внука, и мораль, и целый мир в принципе, что сейчас отводит взгляд и цепляется длинными пальцами в руль до побелевших костяшек. Лишь бы не дотронуться до горячей открытой кожи внука и не погрести все тормоза нахуй. — М-морти, ты — ты еб-ыгх-аная объебанная шлюха, — взгляд скользит по маячащему коротко стриженному затылку, задерживается на полоске чёрной ткани чокера, обвивающей тощую шею в синяках. Как же хочется сграбастать её в ладонь, намотав на пальцы, мешая дышать, пока малец бы до слёз глотал его член до самых яиц. С охуительно раскрасневшимся ебалом, хрипами-стонами из распираемой членом глотки. Блядски горячо. — Сьебись в — в пи-ыгх-зду или мы разъебемся н-нахуй о ближайший астероид. — Въебись. И всё, блять. Просто сдохни, Рик Санчез, с ебаным Морти Смитом. Поебать ему на возможную смерть, ведь висеть как течная сука на родном деде ебать насколько лучше. — Ч-чего ты нажр-ыгх-ался, блядский пи — пиздёныш? Рик рычит. Мечется в желании одновременно и перебить к хуям собачьим тонкие запястья внука, что с завидным упорством скребёт обломками ногтей по острым позвонкам на загривке учёного, мажет сухими губами по шее, и заломать их за спину нарывающемуся пиздюку, чтобы засадить в эту блядскую жопу, скользящую на его костлявых коленях, по самые яйца с пиздецки пошлым хлюпаньем. — За-замешал кристалл коаксина и остатки какой-то дряни, что нашёл в кармане зорбианца, которому ты размазал мозги по стенке, — шепчет Морти куда-то в шею. Кисло, терпко от коктейля разной дряни в организме. Запах алкоголя, дури и почти стёршийся запах самого Смита с нотками чего-то домашнего и уже забытого, кажутся Санчезу самыми охуенными ароматами во вселенной. Он сжимает руль крепче. Внук елозит головой, поднимает выше и дышит в самое ухо. — Ревнуешь? Санчез по ощущениям сейчас к хуям оторвёт несчастный пластик, и они точно въебутся в какой-нибудь астероид или другую хуйню, бороздящую в космосе, потеряв управление. И, кажется, не только корабля. В лицо врастает маска. Она трещит на уголках фирменной ухмылки и в глубине льдистых глаз. Плевать. Пиздюк всё равно не видит его лицо. — М-морти, я пере-ыхг-трахал половину вселенной, и твоя — твоя тощая обдолбанная задница, еба-ыгх-ный ты п-пиздюк, меня не впечатляет, — голос полон обжигающей язвительности и пренебрежения. Ебаный ты пиздабол, Санчез. Только на неё и смотришь. А ещё и дрочишь, как пиздюк в пубертате, вспоминая, как Морти вихляет ей в разные стороны, как блядина. — Засунь своё невъ-ыхг-ебическое эго откуда бы ты его н-ни вытащил и — и съебись нах-ыхг-уй с моих коленей, пока я не — не выкинул тебя в ближайший блядушник. Тебе — тебе там самое м-место. Пиздёж. Твоей жопе самое место на моих коленях, и я разнесу весь ёбаный бордель, если увижу тебя там. Старая двуличная мразь, что утянул пиздюка в грязь сам и теперь отталкивает, чтобы не сломать окончательно ни себя, ни его, хотя в яйцах так и звенит. — П-пиздишь, — озвучивает Морти его мысли и дёргает бёдрами. Мажет по паху деда собственным стоя́щим членом, что болезненно трётся о ширинку. С губ слетает стон прямо в ухо Санчезу. Ебаная шлюха. Член предательски дёргается от развязности сидящего на нём внука. — Ты обд-ыгх-олбанный вусмерть, М-морти, — безразлично цедит Рик, вжимаясь в кресло подальше от пиздюка и его блядского члена, что продолжает тереться об него. — На-настолько объебанный, что готов, как теч-ыгх-ная сука, тереться об собственного деда ебаным ч-членом. — Тебя — тебя волнует ин-нцест? Рик порами чувствует, как губы внука складываются в его собственную ухмылку, а брови взметаются вверх. Морти филигранно отрывает от него куски, присваивая себе. И Санчез с далёким и тщательно скрываемым трепетом понимает, что скоро внук заполучит его всего. Он цепляется за эту грань, где Морти трахает глазами, липнет, как блядота, а он с остервенением его отталкивает. Последний рубеж, после которого в пальцах пиздюка окажется поводок. — Инцест — всего — всего лишь моральная рамка. Глупые устои земной жизни. Ты перешагиваешь их, не — не замечая, Рик. В голове взрывается от этого перекатывающегося, чуть рычащего, Рик с уст Смита, что царапается о кости его таза даже через слои одежды, но не прекращая тереться членом о чужое тело даже во время разговора. — Какая, б-блять, разница на эти ебаные рамки, если... — царапает зубами, выгибается к рулю спиной. Мазут глаз режет наживую. — Если ты — ты хочешь меня? Так нравится играть в хорошего? Р-рик, ты самая блядская мразь, которую я знаю. Разве сложно признать, что — что хочешь трахнуть родного в-внука? — рывок. Челюсть пиздюка вновь клацает возле уха. — Хочешь, я скажу первый? — он вжимается с силой в грудь Санчеза. — Я хочу, чтобы ты меня трахнул. Родной дед в этой ёбаной тарелке. Как блядскую... — язык бежит по уху. Воздух проёбывается в мареве кислой блевотной наркоты, исходящей от пиздюка. Он взрывается, отталкивая, смотрит в глаза, шепчет буквами. — Ш-л-ю-х-у. — С-сука... Тормоза слетают вместе с крошащимися звёздами в глазах Морти, вместе с чеканкой слова с грязным придыханием. Метафорический поводок всё сильнее сжимает горло, грозя раздавить кадык нахуй. Санчез задыхается в мареве ядовитого дыхания внука, перенимает дурь, что кажется почти физически оседает в замкнутом пространстве на тело. Чувствует собственный член, о который трётся Смит, похабно стонущий ему в ухо, и вперемешку со стонами шепчет что-то о том, что дед аморальный кусок говна. Руки будто в замедленной съёмке отпускают руль, находят кнопку автопилота и сдёргивают настырного внука на заднее сидение, моментально вдавливая собственным телом. — Ты — ты маленькая объ-ыгх-ёбанная дрянь, М-морти. Вот что ты такое. Злой ядовитый голос врезается в уши внука, а тот мажется от этого ещё сильнее, ломаясь в руках от резко дёрнувшихся вверх бёдер, чтобы вжаться членом в ногу деда, что острым коленом раздвигает его собственные. — Похабная сука, что — что течёт от одной лишь мысли о том, как её еб-ыхг-ёт собственный дед. Мораль? Правила? Запреты? Нахуй. Но не жалуйся, когда я разъ-ыхг-ебу тебя в клочья, бляд-дёныш. Каждое слово — резкий взмах рук, что длинными пальцами царапают дугу рёбер, изгиб шеи, блядски восхитительный стройный живот с неплохими мышцами, мажут по длинным, худым ногам. Каждое слово — удар и яд. Но как же Морти мажет. Он рассыпается в пыль от лёгких касаний, вскидывается навстречу крохам ласки. Он разбивается и тут же срастается обратно раз за разом, задыхаясь во всём этом. Как же, блять, давно хотелось, чтобы эти чёртовы руки, что крошат пришельцев и собирают что-то гениальное из ни-ху-я, дотронулись до него. Рик его разъебёт? Поебать. Он может ломать и строить из Морти всё что захочет, лишь бы не убирал руки, лишь хотел его трогать, лишь бы, блять, наконец трахнул. — С-сука, ты — ты трахнешь меня уже или так и б-будешь пиздеть о том, какая ты мразь? Я прекрасно это — это знаю. Нервы трещат, жар возбуждения сжирает органы. Нужно больше, сильнее, сейчас. — Так не терпится быть оттраханным, объ-ыгх-ёбанная шлюха? — шипит Рик в ответ, скользя по выпирающим костям таза и с остервенением кромсая ногтями кожу до красных полос. Жилистые кисти мнут бёдра, скользят вверх, дразнят, сжигают заживо от медлительности юное расхлябанное тело под собой. Морти хрипит, сгорает от нетерпения, усиленного наркотой, что въёбывает в самую душу. Морти ломает кости, складываясь в красивую дугу, и стонет так оглушительно и пошло, когда пальцы, наконец, расстёгивают молнию и складываются вокруг стоя́щего члена, истекающего смазкой, что Рик клянётся: это самое горячее из всего им увиденного в жизни. Только от этого можно спустить в штаны, даже не прикасаясь к себе. И всё это блядское воплощение похоти его. Он шипит оттого, как пиздюк разводит ноги в стороны, дёргает бёдрами в такт движению руки на члене, как стонет до хрипоты, как в широко распахнутых глазах собирается влага и кружат звёзды в безумном танце. — Рик — Рик, пожалуйста... Он закрывает глаза, чтобы прямо сейчас не наброситься на внука, что растёкся по креслу и стонет почти на одной ноте. Слишком горячо. — Ч-что «пожалуйста»? Шлюхи должны гов-ыхг-орить чего хотят. Собственный голос слишком хриплый. Взгляд слишком голодный. Какая же всё-таки похабная блядь этот чёртов Морти Смит. Невозможно... — Трахни меня уже. Пожалуйста, я — я больше не могу. Рик... Сука... Санчез вечность готов слушать, как пиздюк стонет его имя. Записать, поставить на рингтон, слушать повтор за повтором, вживить под кожу, чтобы оно текло по венам, разнести суку-вселенную, чтобы только он повторял его имя с этим блядским придыханием и рычащей на кончике языка «р». Морти извивается в руках, мешает стянуть ебучие узкие джинсы, чтобы смять в ладонях горячие упругие ягодицы, что, блять, словно созданы, чтобы руки Санчеза мяли их, оставляя следы от пальцев. Вещи с диким матом валятся на заляпанный пол тарелки, а пиздюка с хлопком по бедру заставляют развернуться и встать на колени. Рик задыхается от того, как охуенно выгибается спина внука, выпячивающего задницу, что, блядский боже, и правда идеально вливается в жёстко мнущие её пальцы. На заднем сиденье неудобно, слишком тесно, слишком жарко и душно от спёртого дыхания, но никто из них двоих не променяет всё происходящее сейчас ни на что во всех галактиках. Звёзды пляшут, а чёрная дыра разрастается всё больше, готовая поглотить. Рик мечется от упругой задницы и члена, стоя́щего колом, по салону, пытаясь найти хоть что-то, что можно использовать как смазку. Морти, конечно, выглядит как блядь, но он ей не является в привычном понимании, а рвать доверчиво подставленную жопу нет ни малейшего желания, как бы ни сносило крышу. — Какого хуя ты з-замер, старик? Член не встаёт? Морти на взводе и скрывает уязвимость в сарказме и оскорблениях. Ёбаный истинный Санчез. Рик мстительно вгрызается в плечо зарвавшегося пиздюка, царапая зубами выпирающую кость на худом теле. — Не дожд-ыгх-ёшься, М-морти. Я ещё тебе фор-ру дам, — мажет по укусу языком и отстраняется назад. — Пытаюсь понять, чем бы смазать твою жопу, чтобы не порвать нах-ыхг-уй. Я не планировал трахать внука в тарелке, знае-ыхг-шь ли. Морти фырчит, но напряжённость тела значительно уменьшается. С деда сталось бы передумать в моменте. — Тебе — тебе п-повезло, что я уже давно планирую быть этим самым дедом оттраханным. Поройся в бардачке и трах-хни меня — меня наконец. Рик выгибает бровь и тянется длинной рукой к панели. Смазка действительно находится. Какая-то сладкая мерзость, что так любит Морти. — Ты е-ещё спасибо мне скажешь за то, что я подумал о твоей ды-ыгх-рке. Щелчок крышки, и на задницу выливается чуть ли не полфлакона. Морти мычит от холодной субстанции на разгорячённом теле. В воздухе зависает запах дешёвой химической вишни. — Теперь точно к-как в борделе. Рик хмыкает, собирая стекающую по бёдрам пиздюка смазку и подставляя палец к сжатому колечку мышц. — М-морти, ты и есть шл-ыгх-юха. Вполне уместно. Смит закатывает глаза, чего деду не видно из-за того, что лицо вжато в сиденье. Призывающе ведёт бёдрами. —Значит, трах-хай свою шлюху быст — быстрее, пока она не повысила прайс. Рик ввинчивает палец сразу наполовину с жадным чавком, чтобы пиздюк не выёбывался. Морти рассыпается на атомы от блядского ощущения заполненности и саднящей боли. — Что — что, отсыпать тебе на пару гр-ыхг-амм дури больше, чем обычно? Внук что-то мычит, насаживаясь самостоятельно. Терпение Рика на грани. Как этот блядёныш стонет, как жмётся, как узкая и горячая дырка сжимается, как по спине стекает капля пота от духоты в тарелке — это просто тотальный вынос мозга. Количество пальцев меняется слишком быстро, стонов становится слишком много, но пиздюк не жалуется. Он с покорностью льнёт, всё более блядски выгибается, а с члена восхитительно падает капля смазки, оставляя липкую нить на сиденье. — Хватит, — в голове стучит кровь, разгоняясь по телу, и оседает где-то в животе, слишком быстро подводя к маячащему на горизонте оргазму. — Вст-тавь в меня сейчас свой блядский член, или я кончу от — от твоих пальцев в своей заднице. Санчез молчит, проглатывает мысль о недостаточной растяжке Морти, потому что он такой пиздецки горячий и расхлябанный, что сил больше нет. Пуговица на собственных штанах с рыком расстёгивается, и все тряпки моментально стянуты к щиколоткам. Напряжённый член наконец опускается в ладонь с тихим стоном. Рик тянет внука к себе за бёдра ближе и приставляет к приоткрытому кольцу мышц. Ебаная смазка, что сейчас стекает по бёдрам, напоминает сперму, и учёный вжимает пальцы до синяков, чтобы не вогнать во всю длину сразу. Морти бесится от пустоты в себе и требовательно виляет жопой. Да блять... Пальцы сжимают блядские бедра внука. Похабная сука переламывает сознание в крошку и это хуева капитуляция. Окончательная и бесповоротная. Всё, мразь, ты проиграл. Член входит сразу до половины. И, сука, как же пиздюк стонет. Во весь голос с надрывом, так охуенно горячо, что звёзды за стеклом меркнут. Он выгибается, двигает тазом, насколько может в хватке сильных пальцев, поднимает голову и смотрит на деда. В ёбаном взгляде чернота с отражением звёзд и блеск наркоты. На хую его личная сука-вселенная. Вертит жопой, стонет и кусает черным мазутом глаз. Рик вбивается в податливое тело с рыками. Морти ломается, трещит по швам, разваливается в труху и ебейше восхитительно стонет от глубоких и резких толчков. Они словно два ёбнувшихся животных в течке. Как же охуенно. Под веками вспышки разрушаемой вселенной, что с воем перерастает в новую. Смит трепыхается из стороны в сторону с таким отчаяньем и мольбой, что, блять, Рик сам бы лично вложил ему в руки не только дурь, но и поводок от своего ошейника. Как же блядски мажет от этой ебливой суки. Он вжимает пиздюка в сиденье, хватает за блядский чокер, лишая кислорода, и падает в расхлябанную черноту глаз Морти. — Кончай. Сейчас. Приказ выбивает последний длинный стон, веки трепещут, а пальцы на ногах поджимаются. Морти отпускает себя. Падает вместе с ошмётками взорвавшихся звёзд. Тело разрывается от количества удовольствия. И Морти ломается окончательно. С криком, хрустом костей царапает обивку и изливается в руку деда. Санчеза хватает на несколько толчков в этом охуительно горячем и пульсирующем от оргазма заду, и он изливается внутрь, со стоном опуская лицо в лопатки внука. Сука-вселенная переродилась. — Так... что там с парой грамм дури? Пиздюк выглядывает из-за своего плеча со спизженной у деда ухмылкой. Рик отнимает лицо от его спины. Раскрасневшийся и оттраханный, он заслужил висеть картиной в каком-нибудь Лувре, не меньше. Густой запах с химией вишни и кислоты выворачивает в реальность. — Так и быть, М-морти. Ты заслужил пару гр-ыхг-амм. Дедушка довол-лен, какая ты шл-ыгх-юха. И возвращает пиздюку в ответ такую же ухмылку.