Бесполезно

      Каролина всегда была гордой. Настолько, насколько позволяла совесть. Эта гордыня не была в духе одного из грехов или чертой самолюбия, скорее рациональный подход к ситуации и человеку.       Иногда ей казалось, что именно гордость удерживает ее от распада. Не дает опуститься до жалоб, до мольбы, до желания быть спасенной. Она предпочитала тонуть красиво, если уж иначе никак.       Фролова никогда не позволяла разбить себе сердце, предпочитая делать это первой. Чувства аккуратно складывались в ящик с пометкой «потом», а ключ от него терялся с завидной регулярностью. Хотя, чувствами это назвать она не могла: ей льстило внимание парней, их громкие слова с признаниями, нравилось убивать скуку и утолять желания.       Порой, парни сами не понимали, когда отношения закончились: девушка всегда холодела, отстранялась, а потом и вовсе пропадала из их жизни — тихо и незаметно, будто и вовсе никогда в ней не была.       Брюнетка не верила в «а вдруг». Она верила в контроль. А контроль, как известно, плохо уживается с любовью.       И видимо судьба решила преподать урок, и в жизни появился он.       Первый человек, который не просто разбил сердце в дребезги, а вырвал его с корнями.       Кирилл Егоров.       Каролина запрещает произносить вслух его имя. Запрещает даже упомянуть. Будто в его фамилии все еще живет власть над ней, и она отказывается эту власть признавать. Девушка вычеркнула его из речи, из воспоминаний, из мыслей. На людях — ни намека, что её начинает трясти от одних лишь инициалах. Кирилл стал чем-то вроде тени, которую она упрямо игнорирует. По крайней мере пытается.       Но это бесполезно.       Запреты были последней формой контроля. Если нельзя стереть человека из памяти, можно хотя бы лишить его имени. Обезличить. Свести к «он», к «когда-то», к «ошибке». Фролова держалась за это правило с почти религиозным упрямством, хоть и не была вовсе приверженцем христианства, буддизма и, в целом, относила себя к неверующим. Потому что стоило назвать — и прошлое переставало быть прошлым.       Он всегда говорил: «Жизнь — это как хоккей: сколько бы тебя не ломали, ты можешь либо сдаться, либо доказать, что чего-то стоишь». Каролина ненавидела эту фразу. Потому что сколько бы она не пыталась доказать, Кирилл из раза в раз продолжал давить силой, словно она соперник, а не его любимая.       Смешно. «Она» и «его любимая» — три несовместимых слова.       Есть только: «он» и «его эго».       К сожалению, сколько бы Фролова не твердила, что Егоров её не достоин после всего — даже взгляда, даже слова. Сколько он потрепал нервов, а сколько было бессонных ночей, когда девушка плакала в подушку. Разум охотно соглашался: «Кирилл Егоров — мудак, каких поискать». Вот только это всё мало что меняло.       Брюнетка могла сколько угодно повторять, что блондин — ошибка, что такие люди не про любовь, а про самоутверждение. Что рядом с ними всегда тесно и больно. Но знание не равно освобождение. Иногда это просто более изощренная форма       осознания своей слабости.       Самое унизительное заключалось в другом: даже признав, что он лишь играет на чувствах, она все равно не могла заставить себя почувствовать, что достойна была большего.       Это было личным адом, в который она вошла по собственному согласию. И дьявол уже не мог отпустить.       И, наверное, Каролина себя обманывала на протяжении всех их отношений. Как оказалось, большим дураком был не он, а она сама. Потому что даже сейчас установила границы, которые всё равно нарушала.       Она искала его в прохожих, в улыбках других парней, во флирте с хоккеистами; просматривала страничку, где почти никогда не добавлялось новых фотографий, читала комментарии, поджав губы, и хмурилась, когда находила его новые подписки. Ревниво листала профили девушек, ища хоть один намек на связь с парнем, тем самым загоняя себя в ещё более тесную клетку.       Понимание редко помогает, когда речь идет о привязанности. Каролина будто сама себе устраивала допросы без права на оправдание, снова и снова возвращаясь туда, откуда клялась уйти. Злилась на себя почти так же сильно, как на него. За слабость.       И, пожалуй, самым страшным было не то, что она продолжала следить. А то, что где-то глубоко внутри девушка все еще ждала. Не сообщения, не признания — хотя бы знака, что ее отсутствие хоть что-то для него значило.       Её гордыню затоптали. Ткнули носом, будто котенка, который не туда нагадил. Только котенок тут Егоров — он насрал ей в душу. Кирилл отразил все то, что раньше делала Каролина: оставлял, возвращался, дергал за нитки, проявлял интерес, а потом снова пропадал.       И её гордыню топтали каждый раз, стоило ему написать: «я подъехал», стоило ему только вновь обратить внимание на существование Фроловой. Потому что они оба знали: она простит, она вернется.       Из этого факта вытекал другой: он никогда не боялся потерять Каролину. Она была для него в постоянной величиной, удобным доказательством собственной значимости.       Девушка выстраивала карточный домик с максимальной осторожностью и медленностью, но стоило Кириллу появиться вновь, как всё тут же рушилось. И самое херовое, что брюнетка снова возводила тонкие стены, зная, что сохранить их будет невозможно.       Её любовь была для Егорова ресурсом, который можно было брать тогда, когда становилось пусто, когда не хватало уверенности, когда хотелось забыться и почувствовать что-то. И отдавать ничего взамен. Ни стабильности, ни выбора, ни ответственности.       Каролина понимала это слишком хорошо. Настолько, что боль перестала удивлять. Удивляло другое — с какой готовностью она снова соглашалась быть опорой для человека, который ни разу не стал опорой для нее.       Возможно, не будь их отношения такими сложными, она бы называла его другом. Ну, друзья ведь изливают друг другу душу? Друзья же катаются ночью на машине, целуются, трахаются и расходятся, будто ничего не было? Где та грань дружбы, когда вы недобывшие — она так и не поняла. Или не захотела понимать. Потому что пока у происходящего не было названия, можно было не брать на себя ответственность. Ни за чувства, ни за боль. Ни за то, что каждый такой «дружеский» вечер оставлял после себя ощущение использованности, аккуратно замаскированное под близость.       Но правда была прозаичнее и куда неприятнее. Это не была дружба. И любовью это тоже не было. Но даже такая близость казалась лучше, чем полное отсутствие.       Каролине было от этого плохо. Он ничего не обещал, да и она вроде согласилась «на одну ночь», потому что бывшей всегда немного нынешний. Но Фролова всегда считала Кирилла умнее себя, в какой-то степени начала подражать, старая тем самым себя настоящую.       Она говорила: с кем бы он не встречался, он все равно потом идет ко мне, значит, я для него важна. Я ему нужна. –Спишь? 00:17       Каролина смотрела в экран, чуть усмехаясь. Но в этой усмешке за тыла боль и неприятное жжение. Он писал так легко, словно имел на это право. Как всегда. –Давай все начнем сначала 00:17       Он пьян. Либо расстался с Москвиной. Третьего не дано — девушка знает это. А ещё знает, что очень-очень хочет поддаться. –Я постараюсь все исправить 00:18       Постараюсь. Не «исправлю». Не «я был неправ». А аккуратное, безопасное «постараюсь». Удобное для него. –Пожалуйста 00:18       Контрольный выстрел. Фролова вновь купилась. Так было всегда: он не извинялся и не проявлял вежливости по отношению к другим. И только перед ней — она надеялась на это — вел себя слишком…неестественно. Или естественно, а девушка просто запуталась в его личностях? В любом случае, вот здесь у нее всегда подкашивались колени. Потому что он знал, что это «пожалуйста» работает безотказно.       Она отложила телефон. Потом взяла обратно. Потом снова отложила. Каролина знала этот сценарий наизусть. Сейчас она ответит: сдержанно, по-своему мягко. Потом будет ночь разговоров ни о чем и обо всем сразу. Он скажет, что устал. Что запутался. Что ему просто нужно время. Она кивнет, даже если он этого не увидит. А утром снова будет тишина. Его тишина. Ее пустота.       Самое мерзкое заключалось в том, что он не врал. Он правда «постарается». В пределах своего комфорта. Не больше. Он искренне считал, что этого достаточно. А ей каждый раз хотелось верить, что в этот раз попытка дойдет до конца. –Я около твоего дома 00:25 –Выйдешь? 00:25 –Прокатимся 00:25       Она не помнит, когда это началось. Тот момент, когда «не буду» незаметно превратилось в «ладно, на пять минут». Когда он из хорошего парня, что дарил тюльпаны, беспокоился, если у неё что-то болело, приходил, когда ей было плохо, стал таким…холодным, остраненным. Может, он изменился, когда получил травму, может — просто остыл. Это нормально: они знакомы с шестнадцати, начали встречаться в восемнадцать, а окончательно расстались спустя три года. Но Каролина долго держалась за старую версию его образа. –Ты же дома? 00:28 –Скажи, что ты дома 00:28 –Вороненок, ну… 00:28       Вот здесь дернуло сильнее всего. Слишком личное. Слишком старое. Слово, которое когда-то было про нежность, а теперь стало крючком. Он знал, куда бить. Всегда знал. –Ты же в сети, читаешь всё 00:29       Каролина сидела с телефоном в руках и чувствовала, как внутри сталкиваются две версии ее самой. Та, что устала быть сильной и готова спуститься к нему в подъезд, лишь бы не чувствовать эту пустоту. И та, что впервые за долгое время отчетливо понимала: если она сейчас выйдет, ничего не изменится. Он уедет. Она останется. Снова.

–Кир, зачем?

00:31

–Я соскучился 00:31       И она вышла. Конечно, вышла, а как иначе?       В машине было тепло. Играла приятная музыка, что дрожью отдавалась где-то внутри — это была их песня. Та самая, под которую они впервые поцеловались. Фролова прикрыла глаза, ощущая горячую руку парня на своей ладони, за этим движением последовал легкий поцелуй в висок. И брюнетка растворилась.       Будто так и должно быть. Будто оно не разрушало друг друга месяцами. Он опять ведет себя так, словно это не просто ночь, словно для него это что-то значит.       Потому что для Каролины это значило многое.       И она определено понимает, какую цену заплатит утром.       Дальше всё шло по накатанной. Кирилл вёл машину одной рукой, второй поглаживал бедро девушки. Они мало говорили, в основном, парень жаловался на тренировки, которые стал вести какой-то таксист, про людей, с которыми он занимается, шутил про травму, а потом молчал — потому тема вновь привела к отцу. Фролова смотрела в окно, внимательно слушая спокойный тембр, едва касаясь своими пальцами его. Но почти не смотрела на него…лишь поглядывала через зеркало.       Машина остановилась. Мотор затих. Музыка продолжала играть, словно издевалась. –Я признал свою ошибку,–тихо сказал Егоров, смотря куда-то вперед.–Я хочу всё исправить. И исправиться сам, но, блять…ты не хочешь. И я тебя понимаю. Я обжался…как всегда. Поступил, как хуесос и эгоист. Но…хуйня, я такой еблан, пиздец, просто конченный.       Каролина молчала. Потому что впервые увидела его таким…растерянным. Внутри — слишком много слов, которые вместо разумности выдавала только вдохи. Кирилл облокотился на руль, продолжал что-то сбивчиво говорить, покрывать себя грязью, будто пришел на исповедь. Будто самобичевание заменяет поступки. Брюнетка положила руку ему на спину, поглаживая. Ему правда больно, он правда раскаивается за то, как поспал и как поступает с ней. –Я просто идиот, который не может разобраться в себе. Я…пытался быть с другими. Но не получается, понимаешь?–Парень щенячьим взглядом посмотрел на Каролину, и она заметила, что глаза блестят, словно он вот-вот словно я и расплачется. А он ещё никогда не плакал перед ней. Вообще не перед кем. –Я ведь возвращаюсь к тебе постоянно, потому что внутри — пусто. А ты, как дура, мечешься за мной…зачем? Я думал, если хоть раз ты ответишь мне отказом, то…я привыкну. Остановлю себя, прекращу делать тебе больно. Но в любом из исходов мы всё равно страдаем. –Кир,–облизнула пересохшие губы девушка, не находя слов.       Дальше тишина стала почти физической. Густой, давящей. Он ждал, напряженно, будто любое ее слово могло либо добить, либо спасти. А Каролина все так же смотрела вперед, в темноту, где дорога терялась и не обещала ничего нового.       Он первым не выдержал. Выдохнул, нервно потер лицо ладонью, усмехнулся без радости: –Я не умею по-другому. Я пытаюсь…но каждый раз все просираю. –Я не не хочу,–медленно повернулась к нему она, продолжая гладить спину. Во взгляде — ни намека на обиду, на злость. Просто тихая грусть.–Я просто больше не могу. Я устала от этого, Кир, хватит мучить меня…и мучится самому. Если…если у тебя осталось хоть что-то: уважение, любовь…просто оставим всё в покое. Как что-то хорошее. То, что мы не уберегли. Как приятные воспоминания. –Ты же меня любишь, вороненок…       Каролина смотрела на него и видела мальчика, а не мужчину. Растерянного, испуганного, ищущего, куда бы пристроить свою боль. Раньше это трогало. Раньше ей казалось, что именно ее задача — помочь, удержать, объяснить. Сейчас — нет. Сейчас это выглядело как ловушка, в которую она уже слишком много раз попадала добровольно. Она осторожно убрала руку из его ладоней. Медленно, без резких движений. Как будто боялась спугнуть не его — себя. –Люблю,–не думая ответила она.–Если бы не любила, то не вышла бы. –Я тебя тоже люблю,–ответил он.–И никому другому сказать это не могу. –Кир, ты сам себя слышишь? Я…могу тебя понять, но и ты меня пойми: я устала от вечных качелей. И я не обязана оставаться рядом, пока ты разбираешься в себе. Ты пишешь, приезжаешь, только когда тебе плохо. Я чувствую себя…использованной. Потому что ты после всего ты уезжаешь, оставляешь меня, бросаешь с этой болью в груди, словно я игрушка, а потом ведешь себя так, будто между нами ничего не было. Соня, Катя, Лиза…а я где? Какое место я занимаю у тебя в жизни?       Он моргнул. Растерянно. Как будто этот вариант не рассматривался вовсе. Как будто понимание всегда автоматически означало прощение. Эти слова не были упреком. Скорее констатацией. И именно поэтому они прозвучали так тяжело. Егоров отвернулся. Провел ладонью по лицу, резко вдохнул. Слезы так и не упали. Но что-то в нем надломилось — она это почувствовала.       Каролина смотрела на него и вдруг ясно осознала: если она сейчас останется, он выживет. Если уйдет — тоже. А вот она — нет. –Если тебя снова бросят — ко мне не беги. Потому что я хочу, чтобы ты остался. Только…мы оба знаем, что тебе этого не надо.       Фраза прозвучала негромко, но в машине стало тесно, будто воздуха резко не хватило. Потому что это было не «может быть». Не «давай посмотрим». Это было окончательно, даже если он еще не понял. Он кивнул. Раз. Другой. Как будто соглашался, но на самом деле просто принимал удар. Его руки сжались на руле.       Они сидели так еще несколько минут. Музыка давно стихла. Тепло никуда не делось, но больше не грело. Когда машина снова тронулась, она знала: сейчас он довезет ее до дома. Без «поднимешься?» или «давай еще чуть-чуть».       Его признания были про него. Про вину, про стыд, про страх остаться одному. Но в них почти не было её.       Она открыла дверь, чтобы выйти, но теплая ладонь удержала её. –А если я хочу? Остаться. –Он сказал это шепотом, но уверено. Может, действительно осознал, может, просто и сам устал искать кого-то нового.       Каролина правда хотела верить. В то, что он её любит, в то, что готов попробовать заново. И впервые задалась вопросом: а надо ли это ей? Он хочет быть рядом, но понимает ли, что это опять может привести к тому, что и сейчас? Возможно, думается девушке, он и вовсе не разделяет эту черту между «хочу остаться» и «не хочу потерять» — это разные вещи. –Хотеть — это легко, Кир. Хотеть можно и в машине, и ночью, и пьяным в баре,–брюнетка осторожно убрала его руку со своей. Не оттолкнула — просто сбросила, как груз.–А остаться — это выбор. Утром, в быту, в поддержке и разговорах, а не ссорах и ночевках у друзей. Я правда хочу, чтобы у нас получилось, Кир, но тебе нужно повзрослеть. А я не буду ждать, пока ты нагуляешь. –Я никогда тебе не изменял,–сказал он. –Дело не в изменах, Кир. Я любила, терпела, унижалась, ждала, просила прощения, умоляла. Я делала всё, чтобы сохранить то, что было, отдавая себя до самой последней крошечки. А ты даже ни разу не соизволил попросить прощения за свои сраные поступки, которые разъебали меня в дребезги. Поэтому не смей произносить моё имя, нигде, ни с кем, никогда. Меня не было в твоей жизни, как и тебя в моей.       Он дернулся, будто ее слова ударили сильнее любого крика. Потому что она не кричала. Она говорила слишком спокойно для человека, которого переполняют эмоции. –Я не знал, что тебе было настолько…–Начал парень и осекся. Потому что понял: не знал — не оправдание. Не видеть — это тоже выбор. –Ты из раза в раз выбираешь не меня. И этого оказалось достаточно. И если ты действительно любишь, как и сказал, то опусти.       Фролова не знает, как нашла в себе силы, наконец, сказать ему всё. Как Как вытащила это из себя, не задохнувшись на полуслове, не свернув обратно, как делала раньше. Возможно, дело было не в силе вовсе, а в полном её отсутствии. Она вышла и закрыла дверь, ставя окончательную точку.       Он остался по ту сторону. А она — по эту. Как и должно было дать изначально. Но, сука, как же хотелось, чтобы он сейчас вышел из машины, взял за руку, поцеловал, даже если бы потом получил пощечину. Сделал бы хоть что-то, чтобы вернуть её, не дать уйти. Показал бы, что она важнее гордости.       Но он оставался внутри, наблюдая за удаляющимся силуэтом, и как только дверь подъезда захлопнулась, он дал по газам. А Каролина окончательно разочаровалась: он не вышел сейчас — значит, никогда и не собирался. Иногда людям дают последний шанс не для того, чтобы они им воспользовались. А чтобы ты сам увидел: шансов было достаточно.

***

Из воспоминаний, обрывками мелькающими в пьяном бреду и в бессоннице

–Кир!–Девушка заливисто смеялась, пока парень не открыл глаза.–Пусти.       Перед ней возвышался ночной каток, находящийся почти за пределами города. Конечно, судя по маршруту и времени езды можно было догадаться, что везет он не просто в лес. Ровный прозрачный лёд сверкал под светом гирлянд, развешанных по периметру, и казалось, что каток сделан из стекла. –Хорошая шутка,–грустно усмехнулась брюнетка, тогда ещё окрашенная в черный.–Так ты нам снял домик? Куда идти? –Нет,–улыбнулся Кирилл, захлопывая багажник. В руках у него оказались две увесистые сумки. –Ну стой…погоди, Кир!–Хмурилась девушка, пытаясь вырваться из захвата его ладони. А сжимал он крепко. Да и силы в нем действительно было полно.       Каролина шлёпнула его по пятой точке и демонстративно надула губы, когда он всё-таки остановился у лавки. Стояла, скрестив руки, изображая смертельную обиду. Однако Егоров на это не повелся, опуская напором сесть на деревянную поверхность, с которой смахнул снег. –Ногу,–сказал, доставая из сумки коньки. –Кир, я не брала с собой коньки. –Я купил новые.       Он сел на одно колено и приподнял брови, показывая белоснежную обувь с тонким лезвием, предназначенным для фигурного катания. –Зачем..? –Чтобы ты перестала сомневаться. Ты же любишь лёд, неужели из-за одной неудачи бросишь всё? –Это не просто неудача. Я была среди лучших…и подвела всех. –Это была не твоя вина,–вздохнул Кирилл, садясь рядом на скамью. –Моя. Ведь если бы я не сменила партнёра под конец сезона… –Каро, в жизни бывают взлеты и падания. Посмотри на меня: я тоже получил травму, но не забросил из-за этого хоккей. Жизнь — это как хоккей: сколько бы тебя не ломали, ты можешь либо сдаться, либо доказать, что чего-то стоишь. И ты выбрала первый вариант. Поэтому дай ногу.       Фролова поджала губы, но сдалась. Кирилл взял её щиколотку и стянул ботинок, а потом аккуратно надел конек. Когда закончил со шнуровкой, встал, хлопнув по колену, и протянул ладонь. –Я могла быть чемпионкой, Кир. –Ты и есть чемпионка. –Я не… –Для меня — да. В спорте не обойтись без травм, ты сама это знаешь. Я тоже когда-то был лидером, а сейчас играю в каких-то «акулах политеха». Но я нашел в себе силы продолжить. Не титул делает тебя чемпионом, и не слава от зрителей, а смелость выйти на лёд, даже когда страшно. Начать заново никогда не поздно, вороненок.       Она посмотрела на его ладонь. Потом на лед. Сердце стучало глухо и быстро, как перед стартом. В этой секунде было все: страх снова упасть, злость на него, злость на себя и глупая, почти детская надежда, что, если она сейчас встанет, всё в жизни тоже встанет на место. Каролина вложила руку в его ладонь и поднялась. Колени дрогнули, но она устояла.       Спустя три года перерыва было непривычно, но крепкая рука не давала упасть. Егоров улыбался, давая привыкнуть, хотя самому не терпелось проехать пару кругов. Он медленно и плавно тянул девушку за собой, будто уча кататься по-новому. Однако, Каролина споткнулась на повороте, лезвие предательски ушло в сторону. Всё произошло быстро: короткий вскрик, потеря равновесия — и крепкие руки, удержавшие её. –Страшно тем, кто ещё жив.–Сказал парень тихо, когда брюнетка уткнулась в ворот его куртки. –Пробуй. –А если не получится? –Ты боишься не провала, вороненок. Ты боишься снова захотеть. Но если не попробуешь — ты так и останешься жить в «а вдруг». Я помню, как ты говорила, что скучаешь по этим ощущениям, как ты сожалеешь, что из-за травмы бросила всё. Но прошло три года. И лучше пожалеть, когда ты упадешь, чем жалеть, что ты вообще не пыталась. –Он снова положил ладони ей на плечи, уверенно, заземляя.–Давай так, всего несколько несложных элементов.       Каролина кивнула. Почти незаметно. Она отъехала. Сделала вдох. Почувствовала, как тело вспоминает то, что мозг пытался забыть. Толчок. Вращение. Не идеально, слишком резко. Но у неё получилось. Она посмотрела на него. И в этом взгляде было всё: благодарность, страх, тепло и то самое чувство, которое потом сломает их обоих.       Но сейчас были только они, морозный вечер и лёд. –Я правда думала, что больше не смогу, –сказала Каролина глухо, уперевшись руками в бедра.–Что всё. Как будто во мне это выжгли. –Пара тренировок,–Егоров подъехал ближе, обняв за талию.–И будешь, как Трусова. Хотя нет — лучше!       Парень подхватил тело, будто она ничего не весела, закинув на плечо, и сделал пару маневров, заставляя брюнетку сжаться. Она взвизгнула, начала вырываться, била кулаками по спине скорее для вида, чем всерьёз, ведь она ему доверяла. –Ты вообще нормальный? Поставь меня, Кир!       Он сделал вид, будто послушался: запер на месте и ловко опустил её обратно на лёд. Каролина уже надрала воздух в легкие, чтобы как следует наехать на него, но Кирилл ждано впился в губы, и девушка, скорее от неожиданности, вновь соскользнула, и пара упала. Голову, конечно, не отбили — Егоров рукой придержал, но синяки точно останутся. Фролова засмеялась — искренне, как с ним и бывает, а потом сама втянула парня в новый поцелуй — уже более трепетный, нежный, наполненный чувствами.

***

      Она почти сделала это. Но снова сдалась. Только в этот раз — из-за него.       Коньки заброшенно лежали в дальнем углу шкафа, перекрытые множеством коробок, хранящими в себе елочные игрушки, какие-то праздничные ленты, ненужные пакеты и кипы бумаг. Каролина не могла вспомнить, когда последний раз надевала их. Наверное, три года назад, за несколько дней до их расставания. В памяти всплывали образы зимних вечеров, когда ветер свистел за окном, а она, смеясь, каталась по льду, оставляя за собой следы. Но сейчас все это казалось далеким и недостижимым.       Девушка вздохнула и подошла к шкафу, приоткрыв его двери. Пыльные коньки напоминали о мечтах, которые она когда-то лелеяла. Брюнетка улыбнулась, вспомнив, как в детстве мечтала о том, чтобы стать фигуристкой. Как же она любила эти моменты, когда мир вокруг замирал под легким слоем снега.       На глазах навернулись слёзы, но в голове вдруг поселилась рьяная уверенность: она раньше не зависла от чужих мнений, и жила как-то без Кирилла. Значит, сейчас тоже справиться. Это всего лишь коньки. Всего лишь лёд.       Пока не передумала — опрокинула все коробки, в поисках той заветной, и вот, обувь — такая же белая, с серебренными не заточенными лезвиями, с мелкой розовой надписью «Isabella», подаренные когда-то Киром.       Зима вновь покрывала город снегом, а значит она может выйти на лёд. Самостоятельно. На этот раз без тени страха и сомнения — так она говорила себе, но знала, что это неправда. Но Каролина сделает это ради себя и той маленькой девочки, что однажды уже упустила шанс.       Рядом с домом, где-то во дворах, помнится, была «ледовая коробка». Туда и направилась, а по пути думала о том, что хочет выбрать свои цели и планы в будущее, спать спокойно, жить без токсичных отношений, думать только о себе. Хочет любить себя и жить только для себя. И на мгновение стало легче.       Лёд, на удивление, был гладким, лишь припорошенный снегом. Каролина вздохнула и отлепилась от бортика, сделав несколько уверенных шагов, покатилась по поверхности, почувствовав необъяснимую свободу и радость, наполняющую сердце. Время было только шесть утра, солнце не взошло, некоторые дома уже проснулись, а Фролова после недолгой раскатки, растяжки и пары упражнений из разминки, решила: надо попробовать сделать комбинации.       Кросс-ролл. Сит. Плавное перекатывание на обе ноги, небольшой круг и одинарный прыжок, после которого она устояла на ногах. Да это успех!       Фрагменты из программ стали всплывать в голове, и Каролина всё делала по инерции. Конечно, до тройного акселя и риттбергера надо дожать, но, в целом, думается, что последовательные шаги, дубль с лиловым и даже двойной тулуп могут получиться.       С каждым новым кругом она ощущала, как возвращается не только физическая форма, но и эмоциональная связь с катанием. Лёд стал ее сценой, а музыка — вдохновением. С каждым новым элементом воспоминания о прошлых выступлениях становились всё ярче. Она вспомнила, как готовилась к важным соревнованиям, долго репетировала каждую деталь программы, как трепетала от волнения перед выходом на лед. И вот сейчас, после долгого перерыва, она вновь чувствует ту же искру.       Каролина остановилась на мгновение, глубоко вдохнув холодный воздух, наполняя легкие свежестью зимнего утра. Она знала, можно попробовать что-то более сложное — комбинацию, которая когда-то была её визитной карточкой. Воспоминания о том, как она с легкостью выполняла эту программу, придавали ей уверенности. Лёд под коньками скрипел, а её движения становились всё более четкими.       Двойное вращение на одной ноге. Девушка сосредоточилась, поднимая свободную ногу и стараясь сохранить баланс. Удачно завершив, она сделала несколько шагов назад, визуализируя движение в уме. Сосредоточившись на точке приземления, оттолкнулась, чувствуя, как тело взмывает в воздух. В тот момент, когда она раскручивалась, время словно замедлилось.       «Если я сейчас упаду — это точно конец моей давно погибшей карьеры».       Приземление было критическим моментом; она должна была выровнять тело и сохранить равновесие. И вот, с лёгким щелчком коньков о лед, брюнетка приземлилась на обе ноги, чуть покачнувшись, но устояв. –Твою мать!–Радостно выдохнула она, засмеявшись.–Тройной сальхов, чтоб его!       Не теряя времени, она перешла к следующему элементу — комбинации из акробатического элемента и спирального вращения. Сначала девушка выполнила резкий поворот и наклонилась вперёд, вытягивая руки в стороны. В этот момент её тело стало частью музыки, играющей в голове: плавные линии и грация заполнили пространство вокруг. Затем она добавила финальный штрих — каскад из двух последовательных прыжков: первый был одинарным флипом, а второй — двойным тулупом. Она сделала резкий толчок и прыгнула, ощущая прилив адреналина. Приземление было чистым и уверенным — она снова устояла! Сердце колотилось от радости и волнения. Каролина улыбнулась сама себе, осознавая, что сделала шаг к своему возвращению.       Стоя на месте и тяжело дыша, она не заметила, как рядом возник чей-то силуэт. –Красиво.–Брюнетка вздрогнула, резко разворачиваясь, а парень поднял руки.–Прости, не хотел напугать. –Да я…всё нормально. Просто неожиданно.–Неловко улыбнулась.       Да уж, видимо, Егоров лишил её не только гордости, но и умения общаться с парнями. –Не думала, что в это время здесь кто-то будет. –Я тоже,–он поправил кудри на голове и с улыбкой протянул руку.–Влад. –Каролина.–Скрывая смущение, вложила свою ладонь в его. И она казалось слишком маленькой, словно лапка кролика в лапе медведя.–Мне кажется, я тебя уже где-то видела… –Возможно,–неловко передернул плечами он, потерев шею.–Мы из одного университета. –А…точно-точно, ты — Самсонов. Ну, с братом близнецом и…в команде «Акул». –Кхм, да…да и в общем-то…я на самом деле тебя знаю. Ты не подумай, просто раньше часто замечал тебя с Егоровым,–Влад хмыкнул, будто само имя вызывало в нём раздражение, которое он пытался скрыть.–А потом мы на парах пересекались. –Я не знала.–Неловко ответила Фролова.       Влад слегка смутился, его лицо покраснело, но, быть может, это от холода? –Да там в основном за меня был брат, а ему нравится другая девчонка. А ты…ты всегда выделялась, если честно. Но из-за Кирилла к тебе было не приблизиться. –Решил попытать удачу? –Нет, просто хотел потренироваться, а то нам отменили,–кивнул кудрявый на клюшку в своих руках.–А тут ты, и я просто не смог отвести взгляд.       Каролина почувствовала, как её сердце забилось быстрее. Ей было приятно слышать такие слова, особенно, когда давно находилась в состоянии легкой апатии и не замечала ничего вокруг. –Ну, раз мы оба здесь, то может…покатаемся? –Почему бы и нет,–в груди стало тепло — будто она снова в парном катании, захотелось почувствовать какого это, даже если это — не фигурное, а просто, для расслабления.       Влад смотрел на неё так, будто она — искусство, заставляя щеки пылать. С Егоровым она и не замечала, что может нравится кому-то ещё. Но сейчас, держа теплую ладонь, видя его сильную спину и прелестные кудряшки…Фролова вдруг подумала, что нужно дать себе новый шанс не только на льду. Может, этот день стал началом чего-то нового. Может, из них выйдут неплодие друзья. Может, их пути пересеклись не случайно, а именно тогда, когда это нужно, а главное — в нужном месте?       Может, сама судьба подтолкнула её сегодня взять себя в руки, коньки в зубы и отправиться на каток?

***

Из воспоминаний в безмолвном чате с отметкой «был(а) давно», в слезах при разъедающей боли

      Лето тогда было слишком теплым и ленивым, казалось, что впереди — вечность. Окно было открыто на распашку, а на столе стоят кружки с недопившим и давно остывшим чаем. Кирилл сидит на столешнице, болтая ногой, и рассказывает какую-то ерунду про Европу, путаясь в деталях. Каролина сидит напротив, в его огромной футболке, и делает вид, что слушает, хотя на самом деле просто смотрит. –Ты чего так смотришь?–Усмехается он. –Запоминаю,–отвечает она честно. –С ума сошла?–Фыркает Кирилл и тянется, чтобы щёлкнуть её по носу.– Я никуда не денусь.       Он спрыгивает со стола, подходит ближе, обнимает со спины, утыкается носом в её висок. Пахнет кофе и чем-то родным. Его ладони тёплые, спокойные. Фролова чувствует себя по-настоящему дома, счастливая, в безопасности. –Это ты сейчас так говоришь. Но останешься ли ты…когда я, например, стану некрасивой и ворчливой старухой? –А ты разве сейчас не такая?       Девушка несильно бьет его в плечо, но блондин лишь улыбается. Той редкой улыбкой, которая, по мнению брюнетки, могла заставит запереть весь мир. Он аккуратно заправляет прядь волос ей за ухо, наклоняясь ближе. –Я люблю тебя, вороненок.       Кирилл поцеловал её мягко, без напора, без привычной жадности. Как будто запоминал. Как будто заранее знал, что потом будет больно, и хотел оставить себе что-то тёплое на потом. Она ответила так же тихо, почти неуверенно, будто боялась спугнуть этот редкий, хрупкий момент. Его ладони легли ей на талию, не сжимая, не требуя, просто удерживая в настоящем. Егоров отстранился первым. Провёл большим пальцем по её щеке, задержался, словно хотел убедиться, что Каролина — реальная. –Алиса,–крикнул он, и механическая колонка отозвалась.–Включи «Люби меня» Мияги. –Включаю Мияги & Эндшпиль, КАДИ «Люби меня».       Глухой бит мягко лёг на тишину, растёкся по стенам, по полу, по воздуху между ними. Они двигались медленно, почти лениво, не в такт, а внутри него. Не танец — покачивание. Её лоб уткнулся ему в грудь. Кирилл склонил голову, подбородком касаясь её макушки. Музыка тянулась дальше, вязкая, тёплая, будто обволакивала их обоих. Парень медленно провёл ладонью по её спине, не опускаясь ниже дозволенного, а Каролина подняла голову, сталкиваясь с его мягким и нежным взглядом, от которого сердце падало куда-то вниз.       Он тихо выдохнул и чуть крепче притянул её к себе. Они продолжали покачиваться, медленно, почти на месте. Пол под ногами скрипнул, но им было всё равно. Мир сузился до дыхания, до музыки, до этого странного ощущения, что всё важное происходит прямо сейчас.       Кирилл наклонился и коснулся губами её виска. Потом — щеки. Невесомо, почти случайно. Фролова замерла, ловя этот момент, как ловят последний поезд, зная, что опоздают. –Останешься?–Тихо шепнул он, словно боясь развеять момент. –Я и так дома два дня не появлялась.–Усмехнулась, покачивая головой в стороны. –Тогда переезжай ко мне.       Она замерла. Не от слов — от того, как он их сказал. Без привычной ухмылки и давления. Тихо, почти неловко, но уверено, будто давно размышлял над этим. Девушка ничего не ответила. Просто сильнее прижалась, позволяя себе эту слабость ровно на длину песни. Когда музыка стихла, они ещё несколько секунд стояли, не двигаясь. –Ты вообще понимаешь, что предлагаешь? Это…новый шаг. Назад дороги не будет. –Я редко шучу такими вещами. Вороненок, я…предлагаю просыпаться не в одиночку. Делить утро, кофе, тишину. И да, я знаю, что мы не самые простые люди на планете.–Блондин отпустил её, делая шаг назад, оставляя выбор.–Я не обещаю, что буду идеальным, но я хочу, чтобы ты была рядом. Не «иногда», «не просто переночевать», а рядом. –Я не обещаю, что останусь навсегда,–Каролина сделала вдох. Потом ещё один.–Я сложная. Упрямая. Я сбегаю, когда страшно. –Значит, буду ждать, пока вернёшься.–Он улыбнулся едва заметно. –Ты не терпеливый. –Ради тебя — стану.       И в этот момент она ещё не знала, что именно это решение станет одним из самых тёплых и самых болезненных в её жизни. –Не боишься, что этим мы всё испортим? –Возможно…но не лучше ли портить всё вместе, а не порозень?       Она осталась. Не потому что всё было продумано. И не потому что верила в «навсегда». Просто в тот вечер уйти оказалось сложнее, чем остаться.       Утро встретило их тихо. Каролина проснулась первой и несколько секунд просто смотрела на него. Кирилл спал на спине, раскинув руку так, будто даже во сне был уверен, что она никуда не денется. Брюнетка встала, на цыпочках прошла на кухню. Чужая квартира вдруг показалась странно знакомой. Его кружка, беспорядок, жизнь, в которую она осторожно зашла. Он появился в дверях, сонный, взъерошенный, в той самой футболке, которую она любила таскать. –Ты сбежать решила?–Пробормотал он, щурясь. –Просто кофе.       Егоров подошёл сзади, обнял, уткнулся носом ей в шею. Просто так. Без подтекста. И в этом было что-то пугающе интимное. Каролина закрыла глаза. Внутри снова поднялось это чувство — тёплое и тревожное одновременно. Как будто она стоит на краю чего-то важного. –Ты плохо спала сегодня. –Я думала. Над переездом. –И что решила?–Парень зевнул ей прямо в ухо и потянулся, просыпаясь. –Ещё ничего. Но…посмотрим, как пойдет.       В то утро они больше не говорили о будущем. Не строили планов, не называли вещей своими именами. Они просто лежали рядом, переплетя пальцы, слушали, как город за окном живёт своей жизнью, и делали вид, что время остановилось. Каролина курила вишневые сигареты, прижимаясь к его плечу, с глупым, опасным ощущением защищённости. С мыслью, что если сейчас хорошо, значит, так будет всегда.       А память потом беспощадно вернёт именно это: его мягкий поцелуй — как обещание, которого никто не давал, но которое она всё равно поверила сохранить.

***

      Одно из самых странных явлений в жизни — ты никогда не узнаешь, сколько раз кто-то почти написал тебе, почти позвонил, почти обернулся, чтобы что-то сказать, но не решился, сколько прощаний так и не были произнесены, сколько чувств так и не нашли слов, чтобы быть признанными. Честно говоря, это так больно, когда ты чувствуешь, что становишься менее важным для человека, который значит для тебя больше всего.       Экран телефона режет глаза. Безмолвный чат. Отметка «заблокировать» будто надгробие. То самое «никуда не денусь» растворилось где-то между «извини» и тишиной, которую он так и не объяснил.       Каролина сглатывает, чувствуя, как воспоминание, ещё секунду назад тёплое, превращается в кислоту. В груди жжёт. Слёзы подступают резко, без разрешения. Она ненавидит себя за то, что в голове до сих пор не скандалы и не боль, а его руки, голос. Его смех на кухне.       Телефон падает на кровать. Она, так и не назад заветную кнопку, утыкается лицом в подушку, давит всхлип, чтобы не услышать саму себя. –Ты как? 21:07

–Ты прям чувствуешь,

когда людям нужна разрядка?

–Ахаха, вовремя, Влад

–Прогуляемся?

21:08

–Вхаххвхах, да я просто –Тоже хотел предложить –Если хочешь…можешь рассказать. А если нет, то просто подышим воздухом. 21:08

–Спасибо

21:08

      Она быстро собралась, натянула куртку, привычно проверила телефон. На улице было прохладно. Влад ждал у подъезда, сунув руки в карманы. Улыбнулся, как всегда, спокойно, смущенно. С ним было легко. Они шли рядом, говорили ни о чём: о городе, о какой-то ерунде, о планах и не затрагивали тему, почему Каролине было плохо. Однако, несмотря на то, что парень купил кофе, шутил, даже дал ей свой шарф и, несмотря на то, что Фролова чувствовала себя хорошо, она поймала себя на мысли, что улыбается не искренне, а будто играет роль. Скулы сводило.       И именно в этот момент они увидели его.       Кирилл стоял у магазина напротив. В куртке, с телефоном в руке. Очевидно, вышел за сигаретами. Или просто проверить, написала ли она. Их взгляды встретились мгновенно. Он посмотрел сначала на неё. Потом — на Влада. И обратно. Лицо не изменилось, но в глазах что-то потемнело, а девушка тронула кудрявого за рукав — она знала, что Егоров вспыльчивый.       Но Самсонов лишь глянул на неё, чуть улыбнувшись, словно говоря: «всё в порядке, я тоже знаю, какой он», и расправил плечи. Каролина сделала шаг назад. –Кир,–по-дружески(скорее по-товарищески, ведь ори в одной команде) протянул руку Влад.       Парень медлить не стал. Удар был резким, коротким, без размаха — как у человека, который делал это не раз. Влад пошатнулся, не ожидав, выругался сквозь зубы, но ответить не успел: Кирилл уже отступил на шаг, тяжело дыша, с пустым, выжженным взглядом. –Ты придурок?–Вскрикнула брюнетка.–А если из команды вылетишь? –А это уже не твоя забота,–выплюнул он, подходя к своей машине.       Фролова раздраженно закатила глаза и прильнула к кудрявому парнишке, лепеча что-то о том, что надо приложить снег, предложила пойти к ней домой, чтобы она могла обработать кровоточащий нос, сама краем глаза наблюдая, как Егоров достает из салона красивый, большой букет лилий, которые сейчас достать сложно. Он без слов швырнул его прямо под ноги к паре. –На, забери.–Хрипло ответил парень, даже не глядя.–Всё равно тебе.       Лепестки рассыпались по асфальту. Что-то хрустнуло под каблуком. Каролина смотрела вниз, не в силах поднять взгляд. В груди жгло так, будто она правда сделала что-то непростительное. Вина всё равно легла на плечи. Тяжёлая, липкая, необъяснимая. За то, что пошла гулять и позволила себе жить дальше. За то, что в его глазах сейчас была не женщина, а предательство. За то, что решила поставит точку той гребанной ночью. –Вот же…ебанутый псих. –Влад, я…прости. –За что? Не твоя же вина в том, что Кир не умеет контролировать свои эмоции.–Фыркнул Самсонов.–Но стоит признать было эффектно. Никогда его таким не видел. Видимо, он сильно тебя любил. –Это не имеет значения,–тронула она его за плечо, а потом неловко поправила шарф, пропахший им и, в целом, принадлежащий ему.       Слова прозвучали ровно, почти холодно, но внутри всё сжалось. Потому что если бы это правда не имело значения, она бы не чувствовала себя так, будто только что наступила на что-то живое. –Ты говоришь так, будто убеждаешь не меня. –Я просто устала разбираться в его чувствах. Меня это больше не касается. Всё в прошлом.       Самсонов кивнул, принимая ответ, но не соглашаясь. –Знаешь, со стороны это выглядело не как злость, а как страх. Что он тебя потерял окончательно. Я помню, когда вы только расстались, капитан…Кир делал вид, будто его это не волнует. Я тогда ужасно злился, как такая девушка, как ты, может его не волновать. Он меня раздражал своим поведением и отношением к тебе. А теперь я вижу, что…он и сам не понимал, насколько ты дорога ему. –Он сам меня потерял, Влад.–Она резко подняла голову. –Я знаю, –спокойно ответил он. –Но люди редко понимают это вовремя. Пошли, провожу тебя. Жаль, конечно, что всё так обернулось.       Они шли молча несколько минут. Каролина сжимала ремешок сумки так, что побелели пальцы. В голове всё ещё стояла картинка: цветы на асфальте, тёмный взгляд, глухой удар. –Мне жаль, что ты в это попал. –Переживу, –усмехнулся Влад.–Не первый раз. Только пообещай мне кое-что. –Что?–Она остановилась, смотря в его шоколадные глаза, искрящиеся чем-то детским и поистине милым, чего она не замечала даже в глазах Кира. –Что не будешь винить себя…и сожалеть.       Она медленно кивнула, будто переваривая, а потом принялась и поцеловала его щеку. Влад распался в неловкой улыбке, как и сама девушка. Шарф она не отдала.       А имя Кирилла старалась не произносить.

***

Из воспоминаний в чужих лицах и касаниях, в салоне машины и просматриваемых фотографиях

–Кир, три часа ночи,–выдыхает устало девушка, складывая руки на груди. –Прости,–пьяно улыбается парень и падает на колени, обнимая её талию руками, а лбом утыкается в живот.–Я идиот… –Пошли, сделаю тебе чай. Боже, Кир, да от тебя за километр несет. Сколько ты выпил? –Чуть-чуть,–он показал пальцами расстояние около пяти миллиметров между друг другом, а потом сдался и показал уже ширину с в десять сантиметров.–Ты же меня всё равно любишь?       Она закатила глаза, но в этом жесте не было злости, только тепло и трепетная нежность. –Вставай, герой.       Он неохотно поднялся, пошатнулся и тут же снова вцепился в неё, как в единственную точку опоры. –Я знал, что надо было к тебе, –пробормотал он ей куда-то в ключицу. –Везде шумно. А у тебя…спокойно. Так хорошо-о-о.       Она вздохнула и повела его на кухню, придерживая за локоть. Егоров послушно сел на стул, уронив голову на стол, пока она ставила чайник. –Ты зачем пришел в таком состоянии и в такое время? –Без тебя я — не я. А рядом с тобой ещё хуже, будто тупею, всё из рук валится, и я делаю много глупостей. А ещё,–блондин поднял голову, словно за мгновение отрезвел, и показал указательный палец.–Чтобы сказать, что не могу жить без тебя.       Каролина обернулась. Посмотрела на него долго. Потом поставила перед ним кружку, обхватила его лицо ладонями, заставляя поднять взгляд. Он накрыл её руки своими, тёплыми, немного дрожащими. Кирилл притянул её ближе, уткнулся лбом в её лоб, и в этом жесте было столько уязвимости, что брюнетка невольно провела пальцами по его волосам. –Я правда тебя люблю,–глухо, но твердо выдохнул он.       Он наклонился и поцеловал её. Медленно. Нежно. Так, как целуют не из желания, а из чувства, что нашли своё место. Каролина улыбнулась прямо в поцелуй и обняла его за шею, выдыхая, и вместе с этим выдохом ушло всё напряжение последних дней.       Они потом лежали в тишине, переплетя пальцы. Кир делал вид, что засыпает, а на деле украдкой рассматривал черты лица, медленно выводил пальцем круг на ладони, целовал в висок, и думал о том, что такой как она больше никогда не встретит. Но в этом он не признается даже себе. Тем более себе. И точно сделает вид, что всё забыл, когда проснутся утром, потому что Фролова — была его слабостью. А слабаки не играют в хоккей.       Утро пришло слишком быстро. Свет пробивался сквозь неплотно зашторенное окно, резал по глазам. Кир открыл глаза первым — и сразу пожалел. Фролова всё ещё спала, уткнувшись носом ему в плечо, дыхание тёплое, ровное, почти бесшумное. Пальцы их так и остались переплетены, только теперь её рука расслабленно лежала в его ладони, будто доверяла даже во сне.       Он смотрел на неё долго. На россыпь веснушек, которые проступали только при таком освещении. На чуть приоткрытые губы. На ресницы, которые дрожали, когда ей что-то снилось. Всё это парень запоминал против своей воли, как будто мозг сам делал скриншоты, чтобы потом, в раздевалке, в автобусе, на льду — в любой момент, когда станет совсем хреново, можно было мысленно открыть и посмотреть.       Осторожно, миллиметр за миллиметром, высвободил руку. Она что-то пробормотала во сне, нахмурилась, потянулась за ним — и Егоров замер, как будто его поймали на чем-то непристойном. Сердце стучало где-то в горле. Он подождал, пока её дыхание снова выровняется, и только тогда встал.       В ванной включил холодную воду на максимум, плеснул в лицо так, что аж зубы свело. Смотрел в зеркало на своего отражения — мокрого, с красными глазами и сжатой челюстью. Стоял около получаса, думал. Думал о том, как уйти незаметно, чтобы никому не было больно. Нахмурился: а зачем уходить? Всё же хорошо. Не понимал ни свои мысли, ни свои действия.       Слово повисло в голове отдельно, как табло перед третьим периодом, когда ты ведёшь три-один, но всё равно сидишь на лавке и чувствуешь, как пот стекает по спине.       Хорошо — это когда не хочется бежать.       А ему хотелось и бежать, и остаться одновременно.       Когда блондин вернулся в комнату, Каролина уже проснулась. Сидела, подтянув колени к груди, завернувшись в его футболку, которая была ей велика. Волосы растрёпаны, взгляд сонный, но внимательный. –У меня тренировка через час,–сказал жалостливо. –С похмелья-то,–закатила она глаза и встала, чтобы дать таблетку. –Я больше никогда пить не буду. –Кир, я тебе, конечно, доверяю, но не верю этим словам.–Брюнетка усмехнулась и села позади, обхватив за шею.       Подол футболку слегка приподнялся, оголяя гладкие ноги, которые Кир по-хозяйски погладил, а потом резко поднялся, сглатывая.       Она встала, прошла мимо него в ванную, не задев даже плечом. Дверь закрылась мягко. Кирилл выдохнул сквозь зубы. Он оделся быстро, механически. Кроссовки, куртка, ключи, телефон. Всё на автомате. Когда она вышла — уже в одежде, с мокрыми после умывания волосами и непроницаемым выражением лица — парень уже стоял у двери. –От меня до теха десять минут езды, куды ты так торопишься?–Удивилась девушка, прикусывая губу.–Так сбежать хочешь? –Пойдём?–Спросил он как будто ничего не было. Как будто ночью не целовал и не думал, что сдохнет, если потеряет.       Они вышли вместе. В лифте молчали. В политехе разошлись в разные стороны без поцелуя, без «до вечера», без ничего. Просто «пока».       А в груди всё равно ныло. Егоров знал, что вечером, после тренировки, когда адреналин спадёт, он снова будет вспоминать её дыхание на своей шее. И снова будет ненавидеть себя за это. И снова ничего не сможет с этим поделать.

***

      Лёд гудел под коньками, шайбы стучали по бортам, тренер орал с лавки что-то про «ноги! ноги!!», а Кир уже в третьей смене вкатывался в зону, чувствуя, как привычная злость на самого себя наконец-то перетекает в нужное русло. Здесь всё просто. Здесь он знает правила. Здесь слабость = удаление, а удаление = проигрыш. Он принял шайбу на синей, одним движением ушёл от подката, отдал пас на ход крайнему. Гол. Ребята орут, хлопают по шлему, кто-то кричит «Кирюха, машина!». Парень только кивает, не улыбается.       Но потом началось самое паршивое — отработка большинства вшестером против пятерых. Тренер разбил на пары для ротации, и вот тут Кир понял, что день будет долгим.       Каролина, будто на зло, сидела на первых трибунах вместе с Москвиной. Короткостриженный иронично усмехнулся: две бывшие подружились и сейчас смотрят на своих новых возлюбленных, ну какая прелесть.       Кирилл поймал её взгляд через всю площадку — короткий, деловой, без намёка на вчера. Просто кивок. Как будто они виделись последний раз на прошлом сборе.       Сердце ёкнуло один раз — сильно, предательски — и тут же утонуло под слоем адреналина.       Тренер свистнул. Большинство на льду. Парень на точке вбрасывания, напротив — их капитан. Шайба упала. Кир выиграл вбрасывание чисто, откинул назад защитнику. Началась карусель. Передачи, смещения, подставления. Егоров получил шайбу на синей. Взял паузу, обманул корпусом, рванул к воротам. Бросок — сильный, под перекладину. Голкипер среагировал мгновенно, поймал ловушкой, тут же отбросила шайбу своим — игра продолжилась. –Кэп,–крикнул Кисляк,–на девушек после тренировки посмотришь!       Кир почувствовал, как внутри что-то сжимается. Не злость. Не раздражение. Что-то хуже — сожаление пополам с тоской. Каролина была хороша. Очень хороша. И это делало всё сложнее. Ведь женщину нужно любить в тот момент, когда она любит вас, а не тогда, когда вы её потеряли.       Следующая смена. Теперь уже он в меньшинстве, пошёл в прессинг, перехватил пас, рванул один в один. Ложный замах — вратарь не купился Бросок в ближний — закрыли щитком. Шайба отскочила, он успел на добивание — и снова ловушка. Вскрик. Егоров повернулся на секунду, глядя прямо на своего вороненка, что неуклюже стала вытирать кофе влажными салфетками.       Кир выругался про себя, откатился назад. Тренер заорал: –Егоров, не спи! Двигайся!       Он кивнул, хотя внутри всё кипело. Не от промаха. От того, что она была здесь, в десяти метрах, в его мире, в его игре — и при этом оставалась такой же недосягаемой, как и всегда.       Когда прозвучал финальный свисток, все потянулись к борту. Фролова сразу пошла к раздевалке — не оглядываясь. Короткостриженный остался последним на льду. Снял шлем, стоял, опираясь на клюшку, смотрел ей вслед.       Раздевалка пахла потом, мокрым хоккейным снаряжением и тем самым специфическим «мужским» дезодорантом, который все покупают оптом и который никогда не выветривается из стен. Громкие голоса, лязг защёлок, шипение душа из-за перегородки, кто-то уже включил музыку на телефоне — типичный посттренировочный хаос. Егоров зашёл последним. Снял коньки у входа, бросил их в свой шкафчик с такой силой, что металл звякнул. Сел на лавку, уставился в пол. –Да че сегодня с тобой? –Да это ж Егоров,–закатил глаза Фёдорцев.–В бар-то сегодня идем?       В бар они пошли. Кирилл — тоже, хотя настроения, на удивление, не было. Отказался только Влад, на что парень зло усмехнулся и подумал, что тот наверное будет с Каролиной. Его вороненком. И злость снова перешла в ярость. Он планировал выпустить пар на льду, но каждое воспоминание с Фроловой, её жесты и взгляды, случайные встречи в коридорах, а теперь ещё и Самсонов вызывали в груди жгучую ненависть(по отношению к кудрявому, конечно). К брюнетке он испытывает исключительно боль и любовь.       Он сидел в углу, уже четвёртый (или пятый?) виски. Телефон лежал на столе экраном вверх, как граната с выдернутой чекой. Парни давно разошлись — кто-то уехал с девчонками, кто-то просто свалил домой спать перед завтрашней утренней. Кир остался один.       Пальцы сами набрали номер. Он даже не успел осознать, что делает, когда уже услышал гудки. Она ответила на третьем. –Кир?–Голос сонный, но мгновенно собранный. Как будто Каро ждала такого звонка.       Он молчал секунду, собирая слова. Получилось хрипло и глупо: –Я…э-э-э…просто подумал, что надо бы сказать что-то, пока не стало поздно. –Ну, с этим ты опоздал,–также тихо, но с сарказмом ответила девушка.–Сейчас два сорок ночи и…в целом, уже поздно во всех смыслах. –И всё же, вороненок, позволь…–А он сам себе позволял это. Настраивался. Но слова так и не выходили. –Ясно,–даже сквозь пьяные мысли и шум музыки Кирилл услышал её разочарованный вздох. –Приедь, пожалуйста.       Связь оборвалась. Егоров уставился на телефон. Потом на стакан. Потом снова на телефон. В голове крутилось: «Зачем ты это сделал? Зачем звонил? Она же не твоя. Она вообще ничья. А ты…ты слабак, который звонит пьяный и ноет». Он попытался встать — мир качнулся, пришлось схватиться за стол. Сел обратно. Заказал воду. Выпил залпом. Потом ещё виски.       Прошло минут тридцать. Дверь открылась — холодный воздух ворвался внутрь вместе с ней. Фролова вошла в чёрной пуховке, капюшон спущен, волосы растрёпаны от ветра. Но даже такой она была красивой. В его глазах — всегда.       Она сразу увидела его. Подошла быстрым шагом, не глядя по сторонам. Бармен кивнул ей — видимо, уже привык к таким сценам. –Вставай, пьяница.       Кирилл поднял голову. Глаза красные, взгляд мутный, но всё равно попытался улыбнуться — криво, по-детски виновато. –Ключи от машины давай. Ты не поедешь. И не смотри на меня так…–Протянула руку.       Он полез в карман, долго ковырялся, наконец вытащил связку. Положил ей в ладонь. Пальцы коснулись её пальцев — холодных с улицы. Он не отпустил сразу. –Прости, –пробормотал он.— За звонок. За всё. Я…не хотел грузить. –В этом твоя проблема. Даже когда мы встречались ты был таким. –Девушка потянула его за руку.       Кир встал — шатаясь, но встал. Обняла за талию, чтобы не упал. Парень уткнулся носом ей в макушку — пахло шампунем, холодом и немного бензином от машины. Самое лучшее сочетание на свете. –Пошли домой. –К тебе или ко мне? –Спросил пьяно-глупо. –К тебе. Там твои ключи, твоя кровать и твой будильник на шесть утра. А я потом уеду.       Он хмыкнул. Хотел возразить, но не стал. Просто пошёл за ней, опираясь сильнее, чем требовалось. На улице мороз кусал щёки. Она открыла его машину, усадила на пассажирское, пристегнула ремень — как ребёнка. Села за руль и завела мотор. –Спасибо. Что приехала.–Кирилл повернул голову к ней.       Фролова положила руку ему на колено — не интимно, просто чтобы он знал, что она здесь. Егоров закрыл глаза. Не спал — просто сидел с закрытыми глазами и чувствовал её присутствие рядом. И впервые за вечер в груди не жгло. Не ныло. Просто…было тепло. А голову посетили мысли: если она — его слабость, то он готов быть слабаком хоть всю жизнь, только пусть вороненок посмотрит на него ещё раз также, как смотрела раньше.       Кир открыл глаза — медленно, с ощущением, что голова весит килограмм двадцать, а во рту пустыня после ядерного взрыва. По инерции повернул голову вправо — привычка после совместного жития с Каро. Её, конечно, не было. Он лежал неподвижно несколько секунд, глядя на пустое место. Потом медленно сел. Комната крутанулась, пришлось схватиться за край кровати. На тумбочке стояла бутылка воды — та, что она вчера открыла и заставила его выпить половину, пока парень бормотал какую-то ерунду в машине. Рядом — пустой стакан. И всё. Ни записки. Ни сообщения на телефоне (он проверил сразу, экран был пуст). Ни забытой вещи — даже резинки для волос, которые обычно валялись у неё везде, не было. Тишина в квартире была какой-то особенно тяжёлой. Не просто отсутствие звуков — отсутствие её. Даже будильник, который он всегда ставил на шесть утра, сегодня молчал — видимо, она выключила его, когда уходила. Чтобы он поспал лишний час. Забота, от которой теперь хотелось заорать.       Короткостриженный подошёл к окну. Снег шёл мелкий, злой. Машины внизу уже ездили, город просыпался, а у него внутри что-то окончательно и бесповоротно сломалось.       Телефон лежал на столе. Экран тёмный. Он смотрел на него долго. Потом протянул руку — и выключил его совсем. Не хотел видеть, не хотел ждать, не хотел надеяться на сообщение, которого не будет. За окном снег всё падал и падал. А Кирилл сидел и понимал, что впервые в жизни проиграл не матч, а всё остальное. И это поражение было самым болезненным из всех.

***

      Быть одной — это выбор. А вот оставаться в отношениях, где ты по сути одна, — это уже не выбор, это зависимость, замаскированная под любовь. Когда мужчина «есть», но его внимания нужно выпрашивать, как милостыню, когда простые вещи (разговор по душам, цветы без повода, объятия без повода «ну ты же знаешь, что я тебя люблю») превращаются в недостижимую мечту, когда ты привыкаешь решать всё сама, а потом ещё и благодарить его за то, что он хотя бы не мешает, — это уже не отношения.       Это эмоциональное выживание в одиночестве вдвоём.       И самое страшное не в том, что он уйдёт, а в том, что ты привыкнешь к этой пустоте и начнёшь считать её нормой. Начнёшь думать: «Ну зато не бьёт, не изменяет, деньги приносит». Начнёшь оправдывать его равнодушие тысячами «но» и «зато». А потом однажды проснёшься и поймёшь, что лучшие годы, лучшие эмоции, лучшую версию себя ты отдала человеку, которому это было в принципе не нужно.       Поэтому мораль простая: если тебе приходится объяснять, как тебя любить — тебя уже не любят. Если тебе приходится просить минимального тепла — это уже не тепло, это подачка. Если ты засыпаешь в слезах рядом с человеком, который спит спокойно — вы уже не рядом.       Лучше быть одной и иногда скучать по хорошему, чем быть вдвоём и каждый день скучать по тому, чего никогда и не было. Потому что настоящая любовь не заставляет тебя просить. Она приходит и остаётся — без объяснений, без унижений, без слёз перед сном. А если её нет — то и мужчины, по сути, тоже нет. Есть только привычка, страх одиночества и иллюзия «всё-таки вместе». И вот это — самое страшное одиночество из всех.       Оба страдают — просто по-разному, в разное время и с разной силой.       Она страдает сразу и открыто: в тишине квартиры, в пустой постели, в сообщениях, которые набирает и стирает, в слезах, которые больше не прячет даже от зеркала. Её боль острая, горячая, как свежий порез — она чувствует отсутствие каждый день, каждую минуту, когда привычный ритуал «доброе утро» превращается в молчание, когда телефон не вибрирует в ожидаемом имени, когда она ловит себя на том, что всё ещё готовит кофе на двоих.       Он страдает позже. Даже гордится этим какое-то время — «я же справляюсь». Но потом приходят моменты, когда он понимает: справляться — это не значит жить. Он замечает пустоту в мелочах: как никто не поправляет ему воротник куртки перед выходом, как в машине играет её любимая песня и он не переключает — просто слушает и молчит, как после гола в пустые он смотрит в сектор, где раньше сидела она, и там никого. Он начинает вспоминать не только секс и нежность, а обыденность: как она смеялась над его дурацкими шутками, как варила борщ «чтобы ты не сдох на диете», как просто была рядом, даже когда молчала. И вот тогда приходит осознание — самое болезненное из всех: то, что он считал «слабостью», на самом деле было самым ценным, что у него когда-либо было.       Но к этому моменту она уже далеко. Не физически (хотя и это тоже), а эмоционально — она прошла все стадии горя, собрала себя по кусочкам, научилась засыпать без слёз, радоваться мелочам, строить жизнь, где её не нужно просить о внимании. Она не ждёт его возвращения. Она уже не та, кто будет объяснять, как её любить. А он остаётся с этим знанием один.       С воспоминаниями, которые теперь не греют, а жгут. С пониманием, что потерял не просто девушку — потерял ту версию себя, которая была лучше рядом с ней. С фразой, которая теперь звучит как приговор: «Ты не знаешь, что имеешь, пока не потеряешь».       Оба пострадали.       Но только один из них поймёт, насколько сильно, — уже слишком поздно. Потому что ценность по-настоящему осознаётся не в обладании, а в отсутствии. И чаще всего — когда вернуть уже невозможно.       Мораль остаётся той же, только горше: не жди, пока потеря научит тебя ценить. Учись ценить заранее. Иначе уроки будут приходить слишком дорогой ценой — ценой чужой боли и собственной пустоты, которую уже ничем не заполнить.       Тем, кто понимает, что писать «привет» тем, кто отвечает тишиной, ждать ответа от тех, кто давно тебя потерял, беречь лица, которые сами тебя забыли, осознавать вину только после того, как стало слишком поздно — уже бесполезно. Бесполезно кричать в пустоту, но мы всё равно кричим — потому что где-то внутри ещё верим, что ответ придёт.       Бесполезно ждать ответа от тех, кто уже ушёл. Бесполезно хранить слова, которые потеряли смысл. И только в тишине остаётся понимание того, что ценишь не всегда вовремя.       И всё-таки мы кричим.       Мы пишем «привет» уже не тому человеку — а той версии прошлого, где ещё было возможно всё исправить. Мы храним скриншоты, как доказательства, что любовь была настоящей (хотя бы с нашей стороны). Мы прокручиваем в голове разговоры, которые никогда не состоялись, и репетируем фразы, которые уже никому не нужны.       Это не надежда. Это траур по живому.       Потому что пока ты ещё пишешь — ты ещё не отпустил. Пока ты ещё ждёшь ответа — ты ещё не признал, что тебя уже нет в той истории. Пока ты бережёшь лицо в памяти — ты ещё не позволил себе увидеть своё собственное отражение без него/неё рядом.       А потом наступает день (он всегда наступает), когда пальцы перестают набирать имя. Когда ты открываешь чат и просто смотришь на дату последнего сообщения — и уже не чувствуешь укола. Когда ты проходишь мимо мест, где вы были вместе, и не замедляешь шаг. Когда ты наконец удаляешь ту фотографию не потому что злишься, а потому что она уже ничего не значит.       И в этой новой тишине — уже не пустой, а спокойной — приходит другое понимание: ты ценил. Просто не вовремя. И это не делает твою любовь меньшей. Это делает её человеческой. Потому что почти все мы учимся ценить на ошибках, а не на предупреждениях.       И почти все мы кричим в пустоту хотя бы раз — пока не поймём, что самый важный ответ должен прийти не оттуда, а от нас самих.

«Я был здесь.

Я любил.

Я ошибся.

И я всё ещё живу дальше».