Суть твоя — тишина

      Что вы думаете о солнечных днях? Может, вы бы сказали, что это день, когда время замедляется, растягивается так, будто в сутках не по двадцать четыре часа. А вы сами наконец понимаете всю ту полноту расслабления и наслаждения, словно превращаясь в ленивую кошку, растянувшуюся на теплом подоконнике. Солнце — это не просто звезда, а всеобщий лекарь: оно гладит по плечам уставших мягким ветром, целует щёки веснушками, дарит изумрудные луга с прогретой и примятой травой. Это мгновенное счастье, доступное всем и даром: чувствовать тепло на веках, закрыв глаза, и видеть из-под них багровое сияние собственной крови — напоминание о жизни.       В такой день мир кажется честным и простым: тени короткие, намерения ясные, а путь виден далеко вперёд. Это день для смелых решений и лёгких сердцем.       А что, если ко всему этому, думать не о летнем зареве, а о холодном конце декабря?       Представляете, как холодный и ясный свет, похожий на алмазную пыль, пронизывает морозный воздух, наполняя вас чистой, хрустальной радостью и тихим восторгом перед этой хрупкой, искрящейся красотой, которая обжигает, но не греет?       Или может, в этой ясности вы видите безжалостную откровенность. Будто это низкое, бессильное солнце — это безразличный прожектор, который не щадит ни морщин на лице, ни трещин на фасадах, ни пыли на забытых вещах. Оно обнажает и слепит — и иногда это бывает слишком больно. В его свете краски не тускнеют, а выцветают до блёклости, мир кажется плоским, лишённым полутонов и тайн. Оно не дарит тепло, лишь ярче подчёркивает ледяную пустоту вокруг, заставляя острее чувствовать, как холод проникает под кожу и в самую душу.       Это ясность, больная, извращённая истина, которую вы встретите в одиночестве. Когда небо безоблачно, не на что смотреть вверх — только бесконечная, утомительная синь. В такую погоду особенно чувствуется тяжесть присутствия: некуда спрятаться, негде укрыться от собственных мыслей. Солнце может быть тираном, навязывающим бодрость, когда душа просит сумрака и покоя.       А еще это день обманчивой памяти. Он манит ностальгией по "идеальному лету", которого, возможно, и не было, заставляя тосковать по призраку. И он безжалостно отсчитывает время по медленному, неумолимому движению тени, напоминая, что и эта красота преходяща, что за сиянием неизбежно последует тьма.       Хм, вы не чувствуете дежавю? — Алло?.. — выдавил Алфёдов, вырывая Джаста из транса, и снова захрипел, сдавленно, будто пытаясь проглотить этот кашель, спрятать его обратно.       Джаст мотнул головой, пытаясь опустошить мысли, и прижал телефон к уху плотнее, будто так мог уловить больше, чем просто звуки. Понизил голос, хотя в его комнате, залитой холодным сиянием экрана монитора, который он уже успел включить, никого не было. За окном стояла декабрьская ночь — чёрная, пустая, лишь разбавленная желтизной уличных фонарей. — Алло. ...Алфёдов? Это Джаст. Ты… в порядке?       На том конце провода кашель понемногу отступал, сменяясь тяжёлым, свистящим дыханием, иногда всё же срывающимся на хрип. Диакон звучал неутешительно. — Джаст. Да. Я. Это... просто затяжная простуда. Ничего страшного. Извини за.. э-это.       Голос был лишён привычной твёрдости, он дрожал почти на каждом слове, и это «Ничего страшного» звучало как отчаянная, никого не обманывающая ложь. Чужая, плохо прикрываемая слабость выбивала всё желание что-то выяснять и тем более уж предъявлять.       Сам Алфёдов ничего больше не говорил. Только хрипы и редкие стенания, назло зафиксированные чужим динамиком, нарушали зарождающуюся тишину. Пауза начинала затягиваться, и Джасту пришлось принять тот факт, что разговор придётся поддерживать ему. Хотя лёгкая, совсем невесомая и уже позабытая обида поднялась откуда-то из глубины души, вызывая желание съязвить и подколоть. Но этот позыв пришлось проглотить. Пришла другая, более изящная и изощрённая идея. — Так... Почему ты тогда убежал в прошлый раз? — отличный повод задать все те вопросы, от которых Алфёдов грубо отмахнулся пред храмом. Джаст произнёс это с наигранной лёгкостью, в которой однако, слабо читался укор. — Ты же мог просто сказать мне свой номер... нормально. Без всей этой беготн-.. — Не мог. — Алфёдов перебил его, и Джаст уже хотел возмутиться, подумав, что даже здесь его оставят без разъяснений. — Просто... Нельзя было мне по-другому. И получилось, что получилось. Лучше так, чем никак.       Джаст промолчал, всё ещё внутренне негодуя на отсутствие внятного ответа. Диакон, с одной стороны, опять просто поставил перед голым фактом, никак, даже на толику, не раскаиваясь перед измотанным студентом. А с другой, в чужих словах, в этих тяжёлых пробелах между ними читалась непомерная усталость. Тому было явно тяжело решиться даже на такое объяснение, поэтому Джаст посчитал кощунством мучить дальше и так пострадавшего диакона. Удивительно, ведь жалеть кого-то было несвойственно ему.       Джаст задумался, медленно провёл по волосам, приглаживая выбившиеся пряди, и всё вздыхал, пытаясь придумать, с какой ещё стороны подступиться к новоиспечённому знакомому.       Внезапно вновь раздавшийся из динамика голос Алфёдова заставил Джаста почти что вздрогнуть от неожиданности. — Короче, — диакон приглушённо попытался прокашляться, что, правда, не освободило его речь от булькающего хрипа, — Светское общение у меня на работе не поощряется. Вообще. А ты даже свечку не поставил, не пожертвовал ни копейки. — из трубки послышался сиплый смешок. Неожиданный каламбур от человека, который всего минуту назад буквально задыхался, вызвал совсем незаметное восхищение. Правда, содержание небольшого подкола только заставило Джаста саркастично фыркнуть. — Нет-нет, я ничего не предъявляю! Не подумай. Я хочу сказать, что болтать с тобой, вот так, просто, я смогу только по телефону. Если ты будешь приходить «просто поговорить», тебе придётся соблюдать ритуалы, играть роль прихожанина, а не все они бесплатные, пойми. Так что со стороны выходит, будто я вымогаю у студента деньги за беседу.       Джаст вслушивался в каждое слово, пытаясь собрать пейзаж всего этого казуса с чужой стороны. Вот оно — долгожданное объяснение, которого он хотел добиться и которое всё же пришло ему в руки.       «Почему священнослужителям нельзя просто разговаривать с прихожанами? Это разве не часть их работы? Или это только в этом храме мне так повезло?»       Джаст захотел уточнить, спросить напрямую, но решил наконец оставить эту тему. В груди что-то ёкнуло — не возмущение, скорее странная досада. Будто закрылась некая дверь, в которую он только-только успел заглянуть, но теперь ему осталось только стоять перед глухой стеной, лишь слушая шум жизни по ту сторону. Поэтому Джаст, хмыкнув в пустоту, не сдержал тихой усмешки от небольшой абсурдности ситуации. — Понимаю, — неожиданно легко ответил Джаст. — Звонки так звонки. Мне, честно, так даже удобнее. Не надо никуда идти.       Они проговорили минут пять, не больше. Неуклюже, обрывисто, боясь сказать лишнего, только прощупывая границы друг друга. Возможно, они бы поговорили дольше, обсудили бы больше, но собеседник на другой стороне зашёлся в очередном жёстком приступе влажного кашля, от которого сам Джаст жмурился и чувствовал, как горло сжималось в ответном спазме. Так что студент взял инициативу попрощаться на себя, не позволяя диакону извиняться за собственное самочувствие и наказывая тому поправляться и не переживать.       Тишина в комнате обрушилась на него гулкой волной. Он подошёл к окну, приложил лоб к холодному стеклу. В свете фонарей едва виднелись кружащие на землю небольшие снежные хлопья. Где-то за стеной, из соседской квартиры, послышался грохот и громкие слова. Джаст прищурился, наслаждаясь приливающим ледяным холодом, остужающим накал мыслительного потока.

***

      Утро понедельника Джаст встретил с привычной сонливостью и осторожным чувством лёгкости, похожим на первую оттепель. Словно в спёртую каморку приоткрыли окошко, и свежий, холодный ветер вытеснял удушливую жару. Проблема не исчезла, не растворилась полностью, просто исказилась в небольшую трудность, вполне сносную. В трудность, которая, однако, открывает новый простор для экспериментов, которым он не изменял. Из неразберихи — в задачу с неизвестными, но хотя бы понятными условиями. Есть входные данные — есть путь к решению.       На улице всё ещё стояла глубокая тьма, которую разрезал одинокий уличный фонарь. Джаст его ненавидел: этот несчастный фонарный столб слепил его, стоило ему чуть приподняться с матраса, сразу прогоняя сон, но оставляя тяжёлую усталость. Поэтому, заведомо жмурясь, Джаст заставил себя наконец встать с постели.

***

      В университет он шёл медленнее обычного, витая где-то явно далеко, почти не замечая привычного маршрута. Под ногами хрустел утоптанный снег, издавая тот самый, единственно правильный зимний звук — сухой, раскатистый, удовлетворяющий. Вокруг сновали прохожие, их дыхание вилось в воздухе короткими облачками, таявшими в колючем свете. Снег на чужих крышах и карнизах сверкал миллиардами ледяных игл. Воздух был прозрачным и звонким, как хрусталь, каждый вдох обжигал носоглотку свежестью и морозцем. Холодный ветерок щипал уши, но Джаст лишь втянул голову в плечи, не обращая внимания. Его больше ослепляла эта осознанность своего окружения: вот кто-то посмеялся, где-то вдалеке; какой-то парень на остановке смотрит в слишком яркий экран, который режет глаза даже людям вокруг, а где-то сзади послышался грубый кашель. Тело само по себе слегка развернулось, позволяя заглянуть себе за спину, но, естественно, источника этого звука Джаст не нашёл — почти сразу он развернулся назад, мотнув головой, чтобы абстрагироваться в свои мысли вновь.       Лаборатория встретила его симфонией знакомых, почти родных звуков: глубокий, убаюкивающий гул компьютеров, приглушённый, дробный стук десятков клавиатур, запах остывшего кофе, сладковатой пыли и чуть уловимый, почти затерявшийся в букете других ароматов — озона. Сессия висела чёрной, тяжёлой тучей над головой каждого, но сегодня эта туча в его личном небе не приносила сжимающего горло дискомфорта, который всего несколько дней назад наступал на него. Она делила пространство в его голове с чем-то другим, новым и тревожным, отчего сама сессия казалась менее монументальной, более… обычной, как сложное, непростое, но решаемое задание. С сессией можно было бороться: есть поставленная задача — есть пути её исполнения. А вот с тем, что происходило в тишине между звонками, в неловких паузах между слов, где каждый не уверен, чем можно поделиться, с этим непонятным беспокойством за почти чужого человека — бороться было нельзя. Это что-то новое. Слишком непривычное. Приходилось это просто нести.       Едва он переступил порог, сбросил рюкзак, как его нагнал Секби. Лицо друга, казалось, было каменным, но в голубых глазах и подрагивающих уголках губ виднелась вселенская скорбь. Под его глазами виднелись синяки темнее обычного, и вся его худая вытянутая фигура излучала ауру катастрофы. — Джастик, это крах. Полный. Всё, мне капут. Этот преподаватель… — Секби выдавливал из себя шёпот, будто бежал несколько километров и у него уже не осталось ни воздуха, ни сил, — на первом же зачёте! Алгоритмы и структуры данных! Этот мужик,.. ну, я не знаю. Он даже не сексист, он ненавидит и девушек, и пацанов! С ним невозможно вести конструктивный диалог, только у него в голове всё складывается в математические формулы, а все остальные бездари! А я… а я реально бездарь! Я в уме считать не умею даже, у меня все цифры перед глазами плывут!       Секби в стрессе был просто неподражаем. Джаст отвернулся от панического лица, вспоминая преподавателя. Серьёзный мужчина средних лет, с которым Джаст довольно часто спорил и несколько раз даже выходил победителем. Да, этот профессор и вправду высасывал все соки, но он ценил способность отстаивать свои убеждения, поэтому на Джаста он наезжал не так часто, как на других.       Он не смог сдержать лёгкой усмешки, представляя, как Секби спорит и отстаивает свои методы работы, героически принимая удары профессора. Он спокойно расстегнул рюкзак, начал доставать ноутбук. — С формулами ты, конечно, перегнул. Даже у него, наверное, обычные мысли. У тебя же все лабораторные сданы. И конспекты, которыми ты мне весь наш чат вчера засорил, вполне вменяемые. Просто открой, повтори графы и деревья. А пока — пишем этот несчастный модуль на Python. Осталось двое суток, если ты забыл. — Это тебе легко говорить! — заныл Секби, плюхнувшись на соседний стул так, что тот жалобно скрипнул и опасно просел под весом, — Ты то родился с золотой ложкой во рту, что у тебя всё так укладывается сразу... Хотя, тогда уж с золотой вилкой. — друг кратко хихикнул, не удержавшись от собственной шутки, но сразу же вернулся к панике. — А у меня… полный ступор. Я вроде и учил, и плаваю в материале более менее, но какой-то доп вопрос сверху и всё. И в итоге всё ощущается, будто я ему за Фому, а он мне про Ерёму.       Джаст только покачал головой, но его пальцы уже застучали по клавиатуре, выводя на экран ровные строки кода. Он ещё вздыхал пару раз, пытаясь поддержать друга и объяснить какой-то непонятный материал, но в ответ получал только новую волну самобичевания. Когда на них шикнул уже третий однокурсник, Джаст прекратил сеанс терапии, полностью концентрируясь на своей работе.       На экране возникали команды, росли циклы, расцветали пояснения. Это был знакомый язык, привычная территория, где всё подчинялось логике. Он всегда это понимал, просто эмоциональный фон, который в последнее время сильно на него влиял, иногда выбивал из колеи. Но жизнь, упрямая и бунтующая, возвращалась в привычное русло: бесконечные правки, аромат крепкого чая из термоса Секби, тихое, отчаянное бормотание друга над собственным ноутбуком, прерываемое вздохами и стуком пальцев по столу, а иногда тычками в бок с просьбой о помощи — всё это было странно успокаивающе. Как возвращение домой после долгой, неясной дороги, которую вновь осветило солнце.

***

      Вечером, закрыв последний файл и отправив его на проверку с лёгким чувством выполненного долга, Джаст откинулся на спинку стула. За окном давно стемнело, но городская зимняя ночь не была по-настоящему тёмной. Её подсвечивало снизу рыжее зарево фонарей, отражающееся в миллионах снежных кристаллов, и яркие фары стремительно проезжающих машин.       В комнате было ни звука, только резкие возгласы прохожих с улицы и почти неслышный гул компьютера разрезал тишину. Взгляд упал на одинокий телефон на крае стола, поддерживающий общую атмосферу безмолвия. Будто заметив на себе взгляд, экран вспыхнул холодным светом, напрягая глаза. Он потянулся за устройством, спеша снизить яркость.       Тревожным фактором стал очередной разгорающийся спор однокурсников. Джаст подержал телефон в руках, наблюдая за набирающим обороты потоком слов, так и не заходя в чат напрямую. Неожиданно палец сам смахнул надоедливые всплывающие сообщения, вводя их ненадолго в беззвучный режим.       Он поднял глаза на всё ещё горящий монитор. Недолго думая, он потянулся, чтобы выключить его, а потом вернулся к смартфону, где пальцы уже нашли нужный контакт.       Алфёдов ответил почти сразу, будто ждал.       «Хотя, наверное, ему больше просто нечем заняться». — внезапная мысль вызвала тонкий укол грусти и совести, будто он был ответственен за чужой досуг.       Джаст мотнул головой, отбрасывая ненужные мысли, и откинулся на спинку стула. Голос диакона был всё таким же хриплым, и предательский, глухой кашель звучал на фоне, как назойливый шум, помеха в эфире. — Привет. Как день? — будто по протоколу спросил Джаст, глядя на свет фонаря за окном, рисующий на стене длинный, дрожащий прямоугольник. — Никак. Сижу дома. — был скупой, раздражённый ответ. Алфёдов явно не выносил этого вынужденного безделья, этой паузы в привычном, суровом ритме, где каждая минута была расписана службами, обязанностями, движением. Теперь только эти четыре стены и собственное тело, которое его подвело.       Джаст выдержал паузу, нарушаемую только чужим сипением и собственным вихрей мыслей. Он, сначала смущённо, всё время подбирая слова и прерываясь, начал рассказывать о своём дне, не видя больше тем для разговора. Совсем в общих чертах, почти никаких уточнений, не уверенный, а интересно ли вообще собеседнику эта информация. Но потом всё свободнее, набираясь некой смелости, вдавался всё больше в подробности: рассказывал о модуле, который действовал ему на нервы уже долгое время, но в итоге поддался после долгой борьбы; о предстоящем зачёте по базам данных; о панике своего «друга-однокурсника» и сегодняшней тираде ненавистного профессора про «деградацию образования и поколение потребителей готовых решений».       Он внезапно заговорил о вещах, которые обычно даже не замечал, — о вкусе слишком приторной булочки, которую извечно берёт Секби, о забавной ошибке в задании соседа по парте, случайно зацепившей его взгляд. Даже о особенностях чужих голосов: как одни безумно томят и усыпляют своим тоном, а другие бьют по ушам громким басом.       Алфёдов в основном молчал. Иногда вставлял короткие, односложные «да», «ясно», «продолжай». Раз или два кряхтел, как оказалось, сдвигая подушки поудобнее. Но в этих редких вкраплениях, в самом звуке его почти ровного, не считая моментов кашля, дыхания в трубке, Джаст чувствовал — он слушает. Не из вежливости, не потому что надо. А потому что ему это действительно интересно. Ведь, если бы не было, слышал бы Джаст усердно спрятанные диаконом смешки?       Джаст на секунду задумался, а вдруг его мир для Алфёдова был таким же окном в иную жизнь, как все эти бесконечные ритуалы храма для него. Но он отмахнул эту мысль, продолжая активно рассказывать о надоедливом колючем ветре, постоянно пробирающегося сквозь шарф.       Это было странно и ново: расширять границы своего мира, обычно чётко очерченного учёбой, лекциями, бесконечными банками энергетиков и тревожными мыслями о будущем. Впускать в него отголоски чужой, такой далёкой и замкнутой жизни, впускать кого-то нового в свой немноголюдный кругозор. Джаст ловил себя на том, что начинает рассказывать что-то, просто чтобы заполнить паузу, чтобы тот, на том конце провода, не чувствовал себя в полной изоляции. И это чувство — ответственности за чужое одиночество — было пугающим и знакомым одновременно.       Так прошло несколько дней. Вечерний звонок стал частью рутины, такой же привычной, как проверка почты или утренняя кружка чая. Алфёдов всё так же кашлял, сухо отнекивался от прямых вопросов о самочувствии, но уже без прежнего острого, почти панического раздражения в голосе. Его отказы стали менее колкими и более расплывчатыми: Джаст бы сказал, что они стали вежливее. А чужой мир, казалось, сузился до минимальных, примитивных переменных: температура, ломота в теле и лихорадка. И сам Джаст, кажется, стал частью этого уравнения. Маленькой, но постоянной величиной. Это не было чем-то новым, но всё равно ощущалось иначе.

***

      Накануне первого зачёта — всё по тем же базам данных — Джаст неожиданно для самого себя заволновался. Не из-за сложности материала — с этим-то как раз всё было в порядке. А из-за абстрактного, но тяжёлого груза ответственности, который он на себя всегда взваливал. Что, если он что-то упустит? Перепутает правила? Забудет сложный синтаксис? В голове внезапно поплыли таблицы, связи, термины, смешавшись в невнятную кашу. Он ловил себя на том, что бездумно чертит на листке схемы, которых не задавали, чтобы просто убедиться в своих силах.       Поздно вечером, лёжа в кровати и глядя то в потолок, усеянный подвижными тенями от проезжающих за окном машин, то на неаккуратно разбросанные рядом конспекты, он схватил телефон. Ему почему-то нужно было услышать теперь знакомый голос. Не для утешения, нет. Просто чтобы снова ощутить ту самую, другую реальность, которая делала зачёт просто зачётом, а не концом света. — Слушай... — сказал он в трубку, когда тот ответил привычным, немного хриплым «алло». — ..Мм.. Знаешь,.. — всё слова неожиданно растерялись, вертелись на языке, но он не мог их поймать, — я такого красивого кота сегодня видел. — Джаст зашёл совсем издалека, даже чувствуя себя как-то неловко.       На том конце была только затянувшаяся пауза, ухудшавшая ситуацию. Потом — тихое кряхтенье, сдвиг подушки, знакомое, сдерживаемое покашливание. — Красивый был? — никак не изменившись в интонации легко уточнил Алфёдов. — Очень. — губы сами растянулись в слабой улыбке, хотя никто этого не мог видеть. — Он сидел на дереве, я его из окна увидел. Он вроде даже домашний был. Если я, конечно, правильно разглядел. — Какой ур-.. идиот. — замялся Алфёдов. — Какой идиот вообще пускает кота на улицу в такой холод? — Не знаю, какое-то чудовище, наверняка. — Джаст бесшумно усмехнулся, когда услышал такое же «Наверняка» в ответ. — Знаешь, сегодня что ещё было...       Слова снова сами приходили на ум, как и должно было быть. Он всё ещё иногда резко замалкивал, неуверенный может ли он вообще разглашать некоторую информацию, но под проявлениями небольшого любопытства и эта преграда начала испаряться.       И в один момент, в очередном словесном потоке, где Джаст критиковал (скорее жаловался на) объём работы, сбрасываемые на неокрепшие плечи студентов, Алфёдов вдруг его перебил. Хотя, если бы не какая-то случайная помеха в звонке, привлёкшая Джаста, он бы не услышал скромные попытки диакона прервать его речь. — .. Джаст. А как… твоя учёба? Ты всё рассказываешь про друзей, про соседей, а у тебя-то самого всё в порядке? — усилия, которые Алфёдов приложил, чтобы задать этот вопрос, можно было ощутить физически.       Джаст запнулся от неожиданности. Это был первый раз, когда Алфёдов интересовался именно им, а не просто деталями рассказываемой истории. И этот момент внезапно показался ему таким важным. Попытаться произвести впечатление? Это глупо и инфантильно. Признаться честно? А ведь это было его изначальной целью. — ..Зимняя сессия скоро, — со вздохом наконец признался Джаст, — А я, кажется, всё это время занимался вообще не тем. Я, конечно, не вылезаю из книжек и библиотек, но будто только хуже делаю, путаю себя. — взгляд опустился на напряжённые пальцы, что без устали выводили какие-то невидимые, заученные тузоры на поверхности стола. — Чем больше читаю, тем меньше понимаю. Замкнутый круг какой-то.       Из трубки раздалась только лишь тишина. Нет, Джаст не пожалел, что сказал правду, но на душе что-то неприятно скребло. И этот дискомфорт только усиливался с каждой новой секундой чужого молчания.       Вдруг, с той стороны раздались какие-то шорохи, после вылившиеся в потухшую речь. — Ну… ты… — Алфёдов будто с трудом подбирал незнакомые, давно не использованные слова утешения. — Ты справишься. Ты же всё уже знаешь. Ты... умный парень, всё таки. Только главное не волнуйся. А то ещё хуже соображаться будет.       Это прозвучало неловко, сжато и до жути шаблонно, но одновременно так искренне и старательно, что Джаст опешил на мгновение. Это было сказано голосом, который явно привык отдавать указания или читать проповеди, а не подбадривать студентов перед экзаменом. Это не было тем мягким, забавным голосом, что Джаст привык слышать от Секби в трудные часы. И вся чужая сухость, так и не вытесненная, но точно потеснённая попыткой проявления заботы, зазвучала неожиданно лучше тех ласковых и аккуратных слов, которыми другие пытались сгладить острые грани переживаний.       Джаст не сдержал тёплого смеха, который постарался полностью заглушить, чтобы не вводить диакона в ещё большую растерянность. То самое «что-то» в груди разжалось, отпустило, возвращая прежнюю непринуждённость. — Что ж ты раньше не сказал, оракул. Спасибо, я попробую исполнить возложенный на меня долг. — пошутил он, всё же не удержавшись от возможности подколоть собеседника. — Ну ты понял, что я имею ввиду! — резкая эмоциональность удивила ещё больше, только вызывая отточенный рефлекс «продолжать дразнить». — Да-да, конечно, я понял. Спасибо. — ..Не за что, — недолго помолчав, пробормотал Алфёдов, и Джаст почувствовал, почти угадал в темноте своей комнаты, что тот, кажется, даже немного смутился. — Чего уж там.       Остальная часть диалога оказалось совсем короткой, но не менее согревающей. В конце концов, звонок пришлось сбросить, пока часы не перевалили за поздний вечер. Тревога отступила, растворившись в приятной волне чего-то другого.       Дел больше не было, поэтому, с чистой совестью, Джаст мог позволить себе завалиться в уютную постель пораньше и погрузиться в спокойный сон, где он имел возможность не придаваться остаточным переживанием и невидимому волнению.

***

      День зачёта предстал нежданно солнечным и резким. Эта была та самая декабрьская солнечность, когда солнце висело низко, почти по-осеннему, но свет был иным — режущим, слишком белым. Оно не согревало, а лишь ярко, до боли в глазах, освещало мир, отражаясь от слоя мокрого снега, превращая окружение в стерильную, чёткую картинку.       Тени от голых деревьев лежали на искристом снегу длинными, почти чёрными и нереально глубокими полосами. Было красиво, но бездушно. Это солнце светило будто из другого времени, из далёкого лета, всепроникающим, обнажающим сиянием, которое делало всё слишком явным. Оно выжигало всё вокруг в в идеальный пейзаж. Настолько идеальный и чёткий, что всё казалось ненастоящим.       В университете Секби встретил Джаста в состоянии, близком к полному истощению. Он был также активен, старался шутить и подбадривать других студентов, в общем, вёл себя также. Но Джаст видел, как его руки без конца мяли уголки конспектов, а глаза метались по сторонам, не видя ничего. Это было сигналом критического уровня волнения. — Я не сдам. Я всё забуду. У меня даже не было времени повторить из-за смены! Он спросит про транзакции, а я вспомню только про трансформеров, — бормотал он, лихорадочно перебирая исписанные листки.       Джаст, подавляя остатки собственной, теперь уже почти незаметной нервозности, вёл его в аудиторию под руку, словно одно неверное движение или дуновение ветра, и Секби свалится на месте. Он говорил спокойно и ровно, стараясь поделиться своей уверенностью с другом. — Всё будет хорошо. Вспомни основные правила — никаких лишних связей. И не зацикливайся на мелочах. Если не знаешь точный термин — опиши как понимаешь. Главное — логика. — Да какие лишние связи! Мне бы основные вспомнить! — стонал Секби, уже на пороге аудитории.       Перед тем, как бросить мечущегося приятеля на произвол судьбы, Джаст в последний раз приободряюще похлопал того по плечу, со словами: «Всё ты помнишь. Не преувеличивай». На это Секби промолчал и, с видом отправляющегося на казнь преступника, пошёл на встречу своей катастрофе.       Для Джаста же экзамен прошёл, как по накатанной: чёткие формулировки определений, ровные, аккуратные записи в билете, короткие, уверенные ответы на дополнительные вопросы преподавателя. Тот, хмурый мужчина с проседью, кивал, ставил оценку в ведомость. Всё. Джаст сдал свой билет одним из первых и на выходе из аудитории в шумном, возбуждённом коридоре встретил вымученно-ликующий взгляд Секби, который, заметив Джаста, большими шагами направился к нему. Друг не мог сдержать широкой улыбки. Значит, и у него получилось. Волна облегчения, на этот раз уже за приятеля, накатила лёгкостью. — Ну, выжил? — спросил Джаст, дождавшись Секби, маневрировшего в заполненной галдящими студентами узком коридоре. — Да я чуть не сдох! — начал он сразу с громкого возгласа, — Он спросил меня самым первым. Первым, Джаст! Это просто.. ну наивысшее проявление закона подлости! — Зато если бы он спросил тебя последним, то тебя пришлось бы откачивать. — Да ну тебя. — совсем беззлобно хмыкнул Секби, — Ладно, возможно, я чуть не упал в обморок от страха, когда он спросил про сложные правила, но не упал же! Так ещё и тройка! Ну это триумф! — Секби вытер воображаемый пот со лба по-настоящему подрагивающей рукой. — Джаст, ты волшебник. Или шаман. Я не представляю, как это всё можно запомнить, но спасибо, что разжёвывал мне это отдельно. Теперь только этот остался... как его... Ну ты понял, короче. — он резко замолчал, и его лицо вдруг выразило такую глубокую, всепоглощающую усталость, что стало почти жалко. — Слушай, я сейчас в таком состоянии… что домой идти — вообще не вариант. Я там на стены полезу от всего этого стресса. Можно к тебе завалиться? Надо отойти от всего этого, прийти в себя в мирной обстановке. У тебя же есть что-нибудь к чаю?       Джаст вздохнул, но кивнул. Отказывать Секби в такой момент было бы бесчеловечно. Да и компания, в принципе, не помешала бы, чтобы самому выдохнуть.

***

      После долгого, активного и порой даже агрессивного пересказа всех событий, Секби, наконец вымотавшись, по-хозяйски плюхнулся на кровать Джаста, заняв почти всё пространство. Минут десять он просто лежал, уставившись в потолок, издавая звуки, похожие на тихое завывание. Потом, словно получив сигнал об окончании процесса, он резко сел, напугав уже давно поглощённого телефоном Джаста. — Ладно, я успокоился. Но экзамен у этого мужика… — он нахмурился, — я вряд-ли переживу. Ты же мне поможешь разобрать сортировки? Сегодня, завтра? Да? Я принесу пиццу. Самую большую. Какую хочешь.       Джаст лениво встал со стула, на котором уже успел удобно устроиться, и присел на край матраса. Скрюченный вид Секби, прижавшегося к изголовью постели, и его щенячьи голубые глаза вызывали жалость. — Да, — вздохнул Джаст, — помогу, конечно, но не сегодня. Сегодня я сам хочу отдохнуть от всех терминов. А пока, ты можешь и сам повторить что-нибудь. Я не думаю, что ты прям ничего не знаешь. — Да он смерти моей хочет! Он задаст такие вопросы, что даже если я что-то и знаю, то после его задания, я и это забуду! — Секби эмоционально всплеснул руками, однако, завидев одиноко сидевшего Джаста, опустил руки и начал отодвигаться к краю постели, громко шурша одеялом.       Джаст, приняв немое приглашение, залез на кровать полностью, приземляясь рядом с другом. Тепло чужого тела быстро проникло сквозь ткань домашней кофты. — Никто не хочет твоей смерти, Секби. Если ты сам не веришь в себя, то... — Джаст замялся, — верь хотя бы в мою веру в тебя. — он боднул друга плечом, призывая того оторвать лицо от коленей.       Джаст не был уверен, что больше привлекло внимание Секби — физическое воздействие или его слова, однако, что бы это ни было, чужое удивлённое лицо свидетельствовало о положительном результате. — Справедливо. — заторможено кивнул Секби, снова откидываясь на приподнятую им подушку, — Но.. Ого. С каких таких пор ты так разбрасываешья своей верой? — Секби ухмыльнулся. — Но, раз сама гордость универа верит в меня, я просто не могу не сдать.       На последнем слове Джаст показательно хмыкнул, заглядывая в вытянутое лицо. Взгляд Секби, обычно рассеянный, блуждающий где-то в своих мыслях, внезапно стал пристальным, изучающим, как будто он заметил что-то необычное, что доселе упускал. — Слу-ушай, Джастик… — протянул он, размышляя. — Забудем обо мне. Ты вот, я смотрю, снова в полном порядке. Даже после зачёта. Не язвительный, ходишь бодрячком. И в целом… менее замкнутый последние дни... Это очень необычно. — Ну, сдал и хорошо, — пожал плечами Джаст, но почувствовал лёгкое, едва заметное напряжение на самой периферии сознания, будто кто-то неслышно подошёл сзади. — Расслабление естественное. — А ещё, — Секби придвинулся на кровати, снизив голос до конспиративного, таинственного шёпота, хотя вокруг кроме них никого не было, — ты стал… ну, как бы это сказать… слишком часто недоступен. А по вечерам, я проверял, до тебя не дописаться и не дозвониться, почти никогда. Линия занята. Для такого одиночки и домоседа, который обычно только и делает, что сидит в телефоне да светится в сети, это… очень занятное явление. Прямо таки аномалия.       Джаст нарочито громко вздохнул, отводя глаза в сторону. Началось. Секби в роли детектива был неудержим. — Не понимаю о чём ты. Нет никакой аномалии, — отрезал он, пытаясь сохранить невозмутимость. — Ой, да брось, всё ты понимаешь! Не придуривайся! — Секби махнул рукой, — Признавайся! Что ты такого делаешь вечером, а? Тайные тусовки? Подпольные турниры по чему-нибудь? Или… — его глаза округлились от внезапной догадки. — ты каждый вечер сидишь на интересных сайтах? Что, совсем одиночество довело тебя до виртуальных подруг? Джаст, нет!       Под давлением, настойчивым и пристальным взглядом, и ужасно неприятными версиями Джаст сдался. Бороться было сложнее, чем просто выдать какую-нибудь правдоподобную полуправду. — Вообще то, я тебе уже всё рассказывал, — уклончиво начал он. Секби всем своим видом источал непонимание, так что Джаст со входом продолжил, — ...Помнишь про церковь? В общем, мне надо было сходить туда и разобраться с... кое-чем.       Он постарался пользоваться максимально общими, размытыми фразами, намеренно используя самый скучный и бюрократический тембр, который он мог из себя выдавить.       Этого Секби хватило. Его лицо озарилось торжественной догадкой, и Джаст сразу понял, что у него не получилось избежать недопонимания. Секби приобнял его за плечо и прижал ближе к себе, лишая того возможности отвернуться. — Точно! Твоя возлюбленная. — громко воскликнул он, будто говорил про свою даму сердца, — Ты же познакомился, там, у храма! Только у тебя, Джаст, могло получиться найти… кхм… «духовную связь» в буквальном смысле. Ну, признавайся! Она красивая? Скромная? А платочек носит? А ты, значит, вечерами ей названиваешь или на тайные свидания приглашаешь! Я всё понимаю!       Джаст попытался было возразить, сказать, что это не так, что это вообще не «она», но Секби уже не слушал. Он горел от восторга и, считая любую романтику сугубо его личным делом, готовился выдать целый поток бесценных, по его мнению, советов по «обращению с девушками», почерпнутых, судя по всему, из сомнительных источников и плохих сериалов. — Секби, ты сейчас серьёзно? — всё же не выдержав, заявил Джаст, повысив тон. — Из всего, что можно было вспомнить из того разговора, ты вспомнил именно эту тупую шутку? — Никогда не называй что-то «тупым», если это касается женщин! — Секби больно ткнул пальцем прямо в ключицу, а его тон сразу ожесточился, вызывая диссонанс. — Слушай сюда и слушай внимательно, Джаст. Никто, кроме меня, не даст тебе стоящих советов. Тебе пол университета завидует, так что подсказывать, кроме меня, тебе никто не будет.       Секби убрал свой указательный палец с незащищённой ключицы. Джаст принялся растирать пострадавшее место, однако, послушно замолчал. Правда ненадолго. — Кхм-кхм, в общем, смотри, правило первое можно вообще разделить на три главных правила. Первое правило: если девушка жалуется тебе на какие-то свои левые и непонятные проблемы, там не знаю, как она споткнулась случайно, допустим, — то она просто жалуется на свои проблемы. Твоя за-... — Погоди, ты реально собираешься мне это рассказывать? Секби, я же сказал, что я не за этим-... — Да не перебивай ты меня, блять! Я делюсь с тобой сокровенной мудростью, за которую кровь проливали, поэтому твоя задача: сидеть и молчать в тряпочку. Прямо как в совете номер один, кстати! — Джаст хотел снова перебить Секби, но тот сжал плечо своими цепкими пальцами посильнее, заставляя замолчать наверняка. — Кхм! Правило второе: если проблема бытовая — аккуратно намекни, что можешь помочь! Сломалась сумка, надо донести что-то тяжёлое — предлагай помощь! Это создаёт ощущение доверия и показывает, что ты небезразличен.       Джаст слушал, закатывая глаза до потолка, мысленно сравнивая этот поток сознания с наивной, корявой инструкцией, которую ещё никто никогда не проверял. Это было смешно. Глупо. Неприменимо. Но где-то в глубине, в том самом слое сознания, где строгая логика уступала место чему-то смутному, иррациональному — эти нелепые, категоричные правила застревали, как назойливые идеи, от которых не так-то просто избавиться. Они тихо висели в памяти, особо не возникая, но занимая место. — Правило третье, самое главное: если твой намёк проигнорирован — действуй! Не спрашивай «нужно ли». Просто делай. Это верный и однозначный сигнал, что помощь на самом деле нужна, но стесняются попросить! Девушки это ценят! — Джаст не веря изогнул бровь, продолжая Секби молча сверлить взглядом. Завидев подозрительность на чужом лице, Секби заулыбался ещё шире. — Да-да! А ты что думал? Это всё тонкости менталитета. Нельзя быть как тень! Не жди, пока она сама начнёт. Надо проявлять инициативу! Шути, спрашивай, предлагай, но главное — не навязывайся.       Он выпроводил Секби ближе к вечеру, когда тот, наговорившись и наевшись всех немногих сладостей, что у Джаста были, наконец начал клевать носом. В квартире воцарилась благословенная тишина, нарушаемая только шумом из соседних квартир. Но в голове, поверх мыслей о завтрашних лекциях и сортировках, назойливо продолжало крутиться: «…если проблема бытовая… если намёк проигнорирован — действуй. Это сигнал».

***

      Прошло несколько дней. Алфёдов, судя по голосу в трубке, не выздоравливал, а проваливался куда-то глубже, в более вязкие и тёмные слои болезни. Итак влажный кашель сменился уже булькающим, до ужаса неприятным. А в паузах между приступами слышалась только тяжёлая, усталая одышка, словно он не лежит в постели, а без остановки мечется. Голос стал совсем глухим, безжизненным, из-за чего расслышать того было ещё труднее.       На один из вечеров такого разговора Джаст не выдержал. Беспокойство в перемешку с раздражением, которые он старался давить в себе, вырвались наружу, острыми и требовательными. — Привет. Как ты? — резко спросил он, уже зная, какой будет ответ.       Ответ пришёл не словом, а сразу тем самым, душераздирающим спазмом кашля, долгим, мучительным, от которого у Джаста самого невольно свело горло и он сморщился, будто боль была заразной через эфир. — Алфёдов? — настойчиво переспросил он, когда в трубке наконец послышались хрипы. — Ты уверен, что это обычная простуда? При небольшом недомогании так не кашляют. Ты хоть что-то пьёшь? — Что?.. Да.. Да, конечно, — просипел тот после долгой, тяжкой паузы, будто до него только дошло, что его спросили. — Чай и.. тёплая вода, всё как обычно, в общем. — Чаем бронхит не вылечишь, — категорично сказал Джаст, и его собственный тон удивил его. В нём прозвучала не просто констатация, а что-то вроде упрёка. — Лекарства то есть? Да от того же кашля?       Длинная и неловкая пауза. Потом тихий, всё ещё недоумённый ответ. — ..Нет. Не думаю. Но аспирин должен быть. — Алфёдов говорил так легко, будто до сих пор не понимал, что его упрекают.       И снова — новый виток кашля, на этот раз такой сильный, что в трубке что-то захрипело, скрипнуло, и Джасту показалось, связь вот-вот прервётся, оставив его в тишине с нарастающей тревогой. И тут в его голове, совершенно некстати, как назойливое воспоминание в самый ответственный момент, всплыл этот идиотский, навязчивый голос Секби: «Если проблема бытовая… Если намёк проигнорирован — действуй! Это сигнал!» — Ты не можешь сходить в аптеку сам? — догадка возникла вспышкой, позволяя отвлечься от глупой идеи, и Джаст поспешил воспользоваться случаем, заодно прощупывая почву чужой проблемы. — ..Я? Могу, конечно... Завтра, наверное, схожу.. — подрагивающий тон сигнализировал о лжи. Причём явной и очень плохо сокрытой. Нервный смех только поставил точку.       Избежать дурацких советов Секби не получилось, поэтому пришлось им поддаться. Джаст задумался: проблема была самой что ни на есть бытовой, примитивной. Человек болен, у него нет лекарств. А намёки — «тебе бы к врачу», «попробуй выпить ***, мне помогает обычно» — он закидывал последние несколько дней. Их проигнорировали. Не потому что не нужны, а потому что… потому что тот человек на другом конце совсем не умеет просить. Не позволяет себе быть слабым. Хорошо, сигнал принят. Пусть и от глупого, нелепого источника, который по-хорошему лучше бы не воспринимать всерьёз. Пусть эта логика крива, но сейчас она была единственным способом, которое предлагало подсознание.       Решение созрело быстро, кристаллизовалось в ясную, неопровержимую команду. — Так, хорошо. — с тяжёлым вздохом начал Джаст. — Слушай. Я могу принести тебе лекарства. Сам.       Джаст сам не поверил своим же словам. Он, занятой студент, у которого самого дел невпроворот, предлагает подработать курьером в Бог знает какой район. С другой стороны, его собеседник явно в ней нуждался, побольше других лентяев, которые молят сделать всё за них, и даже так не смел о ней просить. Возможно, хотя бы иногда предложить помощь первым, а не ждать, когда о ней попросят, скорее всего уже при смерти — не так уж и сильно ударит по самолюбию. Но Джаст этого не признает. По-крайней мере не сейчас точно. Так что пока можно ограничиться простым жестом доброй воли. — Что? — видимо, Алфёдов сам не поверил, что студент может такое предложить. — Скинь мне список, деньги и адрес. Я сейчас освобожусь и зайду в аптеку.       Джаст сказал это уже не как вопрос, не как предложение для обсуждения. Это была констатация факта, как финальная, не подлежащая отмене фраза. Он старался держать ровный, непререкаемый тон, где не осталось бы места для дискуссии. Но сквозь напускную серьёзность поневоле прорывалась мягкость, которой он, как думал сам, пытался «подкупить» гордость диакона. — Нет... Не надо.. — Алфёдов ожидаемо начал сопротивляться, но звучал совсем слабо, с последней, тлеющей попыткой защиты своих границ. — Спасибо, конечно, но не буду же я тебя беспокоить такой ерундой… Я сам. ..Как-нибудь...       Чужую недолгую борьбу на том конце прервал очередной приступ кашля. Такой грубый и неприятный, будто чужое тело уже кричало о том, что само оно уже точно не справится. Джаст ненароком отодвинул хрипящий динамик, чувствуя, как у него самого начинают слезиться глаза.       Кашель, однако, прошёл быстро, но и этого хватило, чтобы диакон наконец осознал, в насколько плачевное состояние он себя вогнал. — Скидывай. Список и адрес. — когда из трубки раздавалось только тяжёлое сипение, твёрдо сказал Джаст. Но, опомнившись, снова смягчил тон, пытаясь звучать располагающе. — К тому же, мне всё равно самому надо было сходить кое-куда. И аптека мне по пути. Так что ничего страшного. Правда.       Чужое желание сопротивляться можно было ощутить почти физически. Алфёдов пытался несколько раз возразить, но так и не дошёл до чего-то внятного. Смирившись, диакон совсем тихо ответил. — Ладно… — окончательно капитулировал Алфёдов, и его голос прозвучал совсем угасающе. Уже стало очевидно, что помощь от других он принимал скрипя зубами, но Джаст и не думал, что всё настолько запущено. — Скину. Сообщением. И деньги. Скину на карту. — Хорошо. Скоро буду, — коротко бросил Джаст, не давая времени ни себе, ни другому передумать, и положил трубку. Руки у него были чуть влажными. Сердце отбивало свой привычный ритм, но прямо в ушах, как будто он только что совершил что-то очень важное и очень рискованное.       Деньги пришли мгновенно, с коротким, сухим уведомлением. Точная сумма. Хорошо хоть, что с копейками не скинул — Джаст почувствовал бы себя совсем неловко. Однако походило это всё равно на грустную, упрямую попытку сохранить формальность, чтобы не быть должным или обузой, чтобы не создавать лишних связей. Джаст молча принял этот аргумент. Пусть будет так. Пусть думает, что это просто сделка.

***

      Аптека, которая, как оказалось, была недалеко от церкви, встретила его ярким, бездушным светом люминесцентных ламп и довольно сильным лекарственным запахом — чем то стерильным и полусладким. Он поправил западающий шарф и осмотрелся. Очереди, как всегда, не было, в принципе как и людей здесь. Джаст сразу вспомнил пару невероятных и точно не выдуманных историй Секби, как тот чуть ли не бился с пенсионерами в аптеках за нужное лекарство и место в очереди. Они, вроде, живут недалеко друг от друга и, по-сути, должны ходить в одну аптеку, но Джаст никогда не попадал на столь исторически важные события. Оглушающая пустота очень контрастировала с оживлённостью рассказов об этом месте.       Он подошёл к стойке, заранее доставая телефон и открывая полученный список. Громко покашляв в пустоту, фармацевт, как по сигналу, неспеша вышел из своей каморки, также лениво произнося заученную фразу: «Чем могу помочь?»       Джаст купил всё по списку — от жаропонижающего и противовирусного до каких-то сиропов от кашля с нечитаемыми названиями. Расплачиваться картой, на которой были чужие деньги было странно. Где-то на периферии ходило странное чувство, будто это он как-то остаётся в долгу, хотя всё было наоборот. Джаст вышел из аптеки назад в мороз, опуская взгляд в экран телефона. Пакет в руке тихо шелестел, заглушаемый окружающим шумом. Теперь — адрес.       Улицы к вечеру ожидаемо опустели. Солнце давно село, но его холодное эхо ещё висело в воздухе — розовый свет выходил за контуры зданий, не погружая всё вокруг в полную тому. Джаст шёл быстро, пакет болтался у его бока, и он чувствовал, как от предстоящей встречи у него сжимается что-то под рёбрами. Не страх. Нет. Что-то другое. Ожидание. Кажется, это первый раз, когда он увидит жильё не Секби.       Проходя здание за зданием, Джаст замедлил шаг. Глаз случайно зацепился за горящую надпись продуктового магазина.       «Точно, Секби же у меня всё сладкое сожрал. А покупать назад мне придётся, вот гад».       Он посмотрел на время. Он шёл уже где-то полчаса и, по-хорошему, лучше бы не задерживаться ещё больше, но, с другой стороны, никакого точного дедлайна указано не было. И вообще, он и так уже многое сделал, надо и о себе любимом подумать.       Нужный стеллаж в незнакомом магазине он нашёл довольно быстро. Хватая знакомые недорогие бренды различных лакомств, он ненароком дошёл до различных сортов чая и кофе, которые уже хотел проигнорировать, но одна иррациональная мысль заставила его остановиться. Он повторил её про себя ещё раз и также замешкался. Джаст со вздохом принял жестокую правду: рациональность давно покинула его. Поэтому рука потянулась за тарой хорошего чёрного чая, который Джаст сам любит, но берёт редко из-за кусачего ценника для такого объёма нетто.       «Это гостинец», — было жалкой попыткой мысленно оправдаться перед самим собой, пока он бросал купленную упаковку в аптечный пакет.       Выйдя из магазина, он поспешил дальше в глубины улиц. Указанный адрес привёл его к типовой панельной многоэтажке на спящей окраине. Подъезд был тёмным и скользким. Запах был не менее гостеприимен: пахло тут сырым бетоном, пылью и чем-то затхлым. Он прошёл пару этажей, пока его не встретила дверь под нужным номером. Джаст ещё раз сверился с адресом, так и не убирая телефон из рук, будто боялся ошибиться. Какая глупость. Пальцы нажали на кнопку звонка, вызывая сухую трель, в окружающей тишине показавшейся оглушительно громкой.       Время в ожидании тянулось нарочито медленно. Он слышал за дверью приглушённый стук, а затем.. ничего не слышал. Он немного дёрнулся, когда дверная ручка внезапно звякнула, немного шевелясь. Он немного смутился, догадавшись, что жилец прямо сейчас скорее всего смотрит на него через глазок, и решил спрятать свой взгляд в экране телефона, на котором всё также было только сообщение. Наконец, изнутри щёлкнули замки, сначала один, потом другой. Звучали они с ощутимым перерывом, будто издевательски неспеша. Дверь приоткрылась, не шире чем на ладонь, а потом, после мгновения нерешительности, распахнулась полностью, чуть не пришибив гостя.       Джаст, оказывается, стоял достаточно близко к двери, чтобы схлопотать удар почти полностью. На удивительных для самого себя рефлексах он успел отскочить, принимая удар разве что только стопой, которую он не смог вовремя отставить. Но сердце сделало кульбит, когда другая нога, которая поначалу стояла твёрдо, внезапно заскользила по бетону, из-за не полностью растаявшего снега. — Полегче!.. — чудом удержав равновесие, воскликнул Джаст, правда, громче, чем хотелось бы. — Ты меня прям здесь прибить хочешь? — Прости... — послышался знакомый, в этот раз не искажённый сотовой связью голос.       Когда сердце удалось успокоить, Джаст поднял глаза.       На пороге, в полосе тусклого света из прихожей, стоял Алфёдов. Не диакон в строгой, тёмной одежде, не тот собранный, немного отстранённый человек у стен храма. Скорее, это был тот самый образ, который обычно называют «домашним». Он стоял в помятой тёмной футболке и спортивных штанах — слишком лёгкий наряд, совершенно не подходящий для температуры в помещении. Обычно бледное, немного усталое лицо приобрело нездоровый румянец и несвойственное себе напряжение, выраженное в слишком поджатых губах. Серые глаза в полумраке блестели неестественно ярко и без конца метались, не силясь установить зрительный контакт. Светлые, почти белые волосы были всклочены, словно он не мучился в постели, а точно дрался с кем-то.       Он выглядел болезненно. Но при этом так... обыденно. Без какой бы то ни было брони, без своей привычной благославенной роли. Факт этой уязвимости, этой хрупкой наготы перед болезнью заставил Джаста задержать взгляд дольше положенного. Да, он знал, что Алфёдов уже точно не будет в идеальном внешнем состоянии, что было понятно по одному голосу. Но за всё их странное знакомство блаженная отстранённость, даже некоторое безразличие диакона на пару с его спокойствием стало чем-то неразличимым от его образа в голове студента. Джаст собирал данные, но новые данные оставляли после себя странный осадок — ощущение, что он получил доступ к информации, выходящей за рамки условленного «светского общения по телефону». Представшая перед ним внезапная беспомощность, смущение в глазах напротив ощущались чем-то интимным.       Он стоял и смотрел, сбитый с толку этой немой сценой, забыв на мгновение и про пакет в руке, и про причину своего визита. В голове всплыла мысль:       «Почему сейчас это ощущается по-другому?»       А видел ли он Секби больным? Да, тот пару раз точно жаловался на ужасное самочувствие, но в эти моменты он либо на парах не появлялся, либо всё же приходил, но выглядел и вёл себя абсолютно идентично, не считая более глубоких мешков под глазами, лёгкой хрипотцы и менее горланистых восклицаний.       Джаст вообще редко видел Секби в минуты слабости: тот всегда был активен и жизнерадостен или театрально печален. Большинство его эмоций звучали гипертрофированно, но излишняя эмоциональность давно приглушилась в сознании Джаста, поэтому звонкие восклицания на нервы уже не действовали. Но, если так подумать, а видел ли он настоящего Секби?       Джаст опомнился. Всё же перед ним в данный момент была более значимая персона. Наконец соскользнув с напряжённого тела, его взгляд наткнулся на пару серых глаз, которые смотрели также пристально в ответ. Алфёдов, осознав, что его заметили, первым отвёл глаза, опустив их куда-то себе под ноги. Джаст не успел понять, что заметил в этом быстром взгляде — смущение, стыд, раздражение? — да и не стал гадать. Чтобы это ни было, оно скрылось за знакомой маской усталости слишком быстро.       Джаст почувствовал, как по его собственным щекам, обожжёнными морозом, разливается быстрый, ничем не обоснованный жар. Он слабо махнул головой: это простая физиологическая реакция на курьёзность всей ситуации, не более того.       Он поспешно протянул пакет, намеренно отводя взгляд куда-то за плечо Алфёдова, вглубь открытого коридора, вдруг постыдившись своего поведения и давая ему — и себе — возможность собраться. Он почувствовал, как изменилась плотность воздуха рядом с его рукой, на автомате поджимая пальцы. — Держи. Там почти всё, что ты просил. Того чего не было заменил на то, что сам принимаю. Если что, читай инструкции. — Джаст ощутил порыв оправдаться за нарушенное личное пространство, как-будто Алфёдов не знал, зачем тот пришёл.       Диакон избежал прикосновения, принимая пакет без прямого контакта с его рукой. — Спасибо. — взяв лекарства, почти неразборчиво просипел больной.       Джаст кивнул, вновь украдкой бросая взгляд на сгорбленный силуэт. Но, не желая опять быть пойманным с поличным, он снова сместил взгляд за спину Алфёдова. Однако, почти невесомым поток ледяного ветра, прямиком из чужой квартиры, внезапно коснулся уже сгоревшихся щёк, что заставило Джаста всмотреться в щель приоткрытой комнаты.       Зрение зафиксировало распахнутое настежь окно в глубине комнаты, откуда и дул ледяной сквозняк, колыхая занавеску. Картина такой вопиющей, самостоятельной нелепости окончательно завершила логическую цепочку, превратив недоумение в уверенность: болезнь затянулась не по воле случая, а вследствие совокупности самостоятельно смоделированных условий.       Он набрал побольше воздуха в лёгкие, хотя не собирался произносить поучительную лекцию. Вид невинно склонённой головы Алфёдова, то, как тот всё время ёрзал и пытался разгладить складки на своей одежде — всё его поведение этой другой, неожиданной его стороны говорило за него. Серьёзный, ответственный и хорошо выполняющий работу священнослужитель, видимо, таковым является только на работе. — Окно, — наконец выдыхая набранный воздух сказал Джаст, не сдержав совсем слабую ухмылку. — Ты болеешь. Не школьник же.       Алфёдов вскинул голову, приоткрыл рот, как-будто желая что-то сказать, но не вымолвил и слова. Да и Джаст, кротко кивнув, не стал дожидаться реакции. Просто развернулся и быстро вернулся на лестничные пролёты, направляясь к выходу. Обсуждение было излишним.       Ему нужно было уйти. Остаться наедине с этим новым чувством, которое сейчас наполняло его, грело изнутри, перебарывая мороз уличного воздуха. Он шёл по тёмным улицам, и сердце билось чуть громче обычного. Перед внутренним взором предстали образы Алфёдова и Секби. Он не мог отделаться от ощущения, что что-то не сходится. Он видел, как Секби, измотанный болезнью, опускал свой оптимистичный образ на недолгие минуты. Джаст был рядом в эти моменты, выслушивал переживания, помогал, как знал. Секби мог ещё подолгу благодарить за это и упоминать, но Джаст не чувствовал ничего подобного, что чувствовал сейчас. Слабость Алфёдова, на самом то деле, даже и не была похожа на ту, которую он видел у Секби. Она ощущалась чем-то слишком личным, чем-то, чем Алфёдов никогда бы не поделился, но был вынужден, причём по своей же вине, и из-за этого он выглядел ещё более униженным. То, что он чувствовал себя оскорблённым, взгляд выцепил сразу, назло прилип к этому неуверенному образу, как к чему-то неотрывному и важному. И это видение оставляло на душе странный, но тёплый отпечаток, будто он прикоснулся к чему-то горячему и живому, чего трогать не следовало, но уже не мог отпустить.       Он стал свидетелем сбоя, и где-то на задворках сознания он ощущал извращённое удовлетворение: вся эта блаженность, напущенное спокойствие и возвышенность порушились. Да, от простого физиологического фактора, жертвой которого может стать любой. Но это открыло Джасту ту самую живость, приземлённость, которые он невольно искал в диаконе. Эти качества наконец-то были выставлены на показ, а не намекали о себе из проступавших трещин.       Теперь они были на равных, а с этим работать легче. И он, Джаст, своим упрямством и внезапной заботой, стал на минуту частью этого крушения. Стал свидетелем или даже участником.       От этой мысли внутри возникло знакомое напряжение, которое бывает при решении сложной, неочевидной задачи. Не страх, а азартная сосредоточенность. Но где-то глубже, под сердцем ощущался несвойственный, пугающий трепет, который проявлялся всё больше, превращаясь в тихое, настойчивое эхо, которое он не мог — и, пожалуй, уже отчётливо понимал, что не хочет — игнорировать.       Дома он иногда задерживался у окна, глядя на зимнюю тьму, такую же ясную и холодную, как и утром. Но теперь в этой холодной ясности было что-то иное. Что-то живое и заметное. Обличающее солнце давно зашло, но его след, казалось, остался где-то внутри, освещая теперь те самые новые детали его житейских будних деньков.