Шрам

Дождь бился в стёкла «Нимфодоры» — вычурной, порочной и безупречно анонимной гробницы для тех, кому нечего больше терять. За этими заколдованными стенами, на седьмом этаже, поглощённые искусственно созданной тишиной, они вели свою личную, отчаянную войну. Войну, в которой не могло быть победителей, а только израненные, проигравшие оба. Гарри ворвался в неё с первой же секунды, как штурмуют последний оплот — без такта, без пощады, с яростью обречённого. Его губы впились в её губы не для поцелуя, а чтобы заткнуть рот призраку, чтобы заглушить в горле собственное имя, которое она никогда не осмеливалась произнести. Поттер. Оно висело между ними проклятием, свинцовой тяжестью прошлого. — Ты сегодня пахнешь пеплом, — выдохнула она, когда его пальцы, грубые и до боли знакомые, срывали шёлковые застёжки платья от «Твилфит и Тэттинг». — Руины поместья Крэббов, — его голос был хриплым, словно он и вправду наглотался дыма. Он сдирал с неё одежду с той же беспощадной решимостью, с какой когда-то сорвал с неё покровы лжи в её собственной гостиной. — Там до сих пор тлеет земля. Ничто не хочет гореть до конца. Её спина с глухим стуком ударилась о ледяную гладь зеркала, и он приподнял её, заставив бёдрами обвить его талию. Первое проникновение всегда было как удар током — резким, обжигающим, стирающим сознание. Он входил в неё, как клинок в ножны — с мстительной точностью, с глухим стоном, вырывавшимся из самой глотки их общей боли. Это был не секс. Это был ритуал. Кровавое причастие их взаимного уничтожения. Он двигался внутри неё с методичной, почти садистичной нежностью, выверяя каждый толчок, чтобы он отзывался и в её душе. Его ладони, испещрённые картой всех их старых битв, скользили по её безупречно-холодной коже, оставляя следы, невидимые глазу, но жгущие её изнутри. Он целовал её шею, её ключицы, её грудь, а она впивалась ногтями в его спину, вырисовывая багровые иероглифы — новые шрамы поверх старых, свежую боль поверх притуплённой. — Твой сын, — прошептал он ей в ухо, губы скользнули по мочке, и он почувствовал, как её тело судорожно сжалось в ответ, — сегодня подписал со мной контракт. На поставку мётел для Министерства. Она застонала — не от удовольствия, а от острой, живой боли, пронзившей её вдруг. Её ноги сомкнулись на его пояснице туже, пытаясь задушить в себе эту новость, задушить его. — Не говори о нём. Никогда. Здесь. «Здесь». В этом проклятом раю, пахнущем дорогим бельём, дорогими духами и вечным, всепрощающим грехом. «Здесь» — где он был просто мужчиной, а она — просто женщиной. За пределами этой комнаты он был Гарри Поттером, Победителем, живым укором всему её роду. А она — Нарциссой Малфой, хранительницей руин, матерью предателя, вечной пленницей собственного прошлого. Он перевернул её, с лёгкостью пригвоздив к простыням, которые уже были влажные от их пота. Его пальцы сомкнулись на её запястьях, стальные обручи, лишавшие воли. И в этом подчинении была порочная, всепоглощающая свобода. Здесь она не должна была ничего решать. Ни о чём думать. Он входил в неё сзади, глубоко и неумолимо, заставляя её выгибаться в немой, животной мольбе. — Я видел её сегодня, — выдохнул он, его губы опалили позвонки на её спине. — Джинни. С моим коллегой. У них… скоро будет ребёнок. Горькая ирония висела в воздухе, густая, как смог. Он трахал жену человека, пославшего его родителей на смерть. А она отдавалась мужчине, который её мир обратил в прах. Она кончила первой — тихо, с содроганием, которое пронзило её до самых костей, вырвав беззвучный крик. Он последовал за ней, излившись в неё с долгим, надрывным стоном, словно отдавая ей всю свою накопленную боль, всю ярость, всю гнетущую пустоту. Они лежали, сплетённые, как два израненных зверя, их сердца отбивали одну и ту же тревожную дробь. Его рука лежала на её животе, её щека прижималась к его груди, под которой всё ещё бушевало море. В тишине комнаты слышалось только их неровное дыхание и вечный, неумолимый стук дождя. — Мы не можем продолжать, — сказала она. Голос был ровным, стальным, но он почувствовал, как дрогнули мышцы на её спине. Он знал. Он всегда это знал. Он не стал спорить, не стал умолять. Он лишь притянул её ближе, вжимая в себя, как вжимался в неё минуту назад, пытаясь запомнить форму каждого изгиба. Он вдыхал запах её волос — аромат дорогих духов и чего-то неуловимого, что было просто ею, Нарциссой, той, какой она была только здесь. — Ты вернёшься к нему, — прошептал он. Не как вопрос. Как приговор, вынесенный им обоим. — Он — моя кровь. Моя обязанность. Всё, что у меня осталось, — её пальцы вцепились в его волосы с почти болезненной силой. — А ты… Ты — мой шрам. Самый болезненный. И самый прекрасный. Он понял. Она выбрала тень прошлого вместо призрачного будущего. Потому что будущего у них не было. Не могло быть. Они сожгли все мосты, и теперь им оставалось только гасить пожар. На рассвете он ушёл. Она не обернулась. Стояла у окна, голая, завернувшись в его запах, и смотрела, как его фигура растворяется в утреннем тумане, словно призрак. По её щеке скатилась единственная слеза — солёная, как море, и горькая, как вся правда их невозможной любви. Они больше никогда не виделись. Но иногда, проходя по бесконечным коридорам Министерства, он вдруг ловил знакомый, горьковатый аромат и замирал на секунду, чувствуя, как старый шрам на груди напоминает о себе призрачной болью. А она, находя на дне старого сундука его забытый носовой платок, на секунду закрывала глаза, вспоминая, как грели её руки, покрытые шрамами. И боль оставалась. Не как открытая, кровоточащая рана, а как заживший шрам — невидимый для посторонних, но тот, к которому прикасаешься снова и снова в тишине, чтобы вспомнить, что ты когда-то был жив. По-настоящему жив. P.S. Il dolore più sottile è quello di un amore che sapevi non sarebbe mai fiorito, ma che hai coltivato comunque, solo per il gusto di vederlo morire. (Самая утончённая боль — это боль от любви, которая, как ты знал, никогда не расцветёт, но которую ты лелеял всё равно, просто чтобы насладиться зрелищем её умирания.)