Под горькой звездой

Деревня Подгорное тонула в том самом «светлом и чудесном» вайбе, который бесил старшего лейтенанта полиции Кирилла Орлова до скрежета зубовного. Солнце не просто светило, оно навязчиво лизало своими лучами выцветшие заборы, пыльные тротуары и довольные рожицы прохожих. Воздух был густым и сладким от запаха скошенной травы с ближайшего поля и чьей-то неуместно ранней жарки шашлыка. Идиллия, блять, картинка с пачки какого-нибудь дешёвого деревенского масла. Кирилл резко затормозил служебную «Ладу» у здания участка, подняв облако белой пыли. Пыль осела на лакированный козырёк его фуражки, и он, щёлкнув языком, смахнул её пальцем в белой перчатке. Перчатки были его личным фетишем. И фуражка. Всё это создавало барьер между ним и этим местом. Костюм — его униформа выживания. — Орлов, ты чего как на войну? — раздался из распахнутого окна начальника участка хриплый, прокуренный голос. Кирилл, не поворачивая головы, лишь скосил глаза. В окне, облокотившись на подоконник, стоял майор полиции Егор Семёнович Волков. Новый начальник. Прибыл пару недель назад из областного центра, по слухам — не то в результате скандала, не то по собственному желанию. Собственного желания служить в Подгорном Кирилл не понимал в принципе. Волков был его ровесником, но казался старше. Не от возраста, а от груза, который был навален на его широкие плечи. Серьёзный мужчина. Слишком серьёзный. Взгляд тёмных глаз тяжёлый, испытующий, будто насквозь видел всю ту дрянь, что Кирилл тщательно прятал за маской образцового сотрудника. Телосложением Волков был схож с Кириллом — подтянутый, крепкий, но в его крепости чувствовалась какая-то деревенская, медвежья мощь, а не выхолощенная мускулатура спортзала. — Порядок, майор, — отчеканил Кирилл, захлопывая дверцу машины. — Утренний объезд территории завершён. Нарушений нет. — Рад за Подгорное, — Волков усмехнулся, и в уголках его глаз легла сетка морщин. Улыбка ему не шла. Казалось, лицевые мышцы сопротивлялись этому неестественному для них действию. — Зайди, кофе будешь? Варю тот самый, из зёрнышек. Не эту бурду из пакетиков. Отказаться значило проявить неуважение к начальнику. А Кирилл был карьеристом, даже здесь, в этой дыре. Он кивнул коротко, жёстко и направился ко входу, отдавая честь старушкам, сидевшим на лавочке напротив. «Ох, красавчик наш Кирилл Игоревич!» — донёсся до него восторженный шёпот. В голове тут же отозвалось: «Заткнитесь уже, ебаные вы клуши». Кабинет Волкова был аскетичен. Никаких лишних бумаг, семейных фото, ковриков с оленями. Только стол, два стула, сейф и карта района на стене. Пахло кофе и чем-то едва уловимым, мужским — кожей ремня, может, или лёгкой горчинкой одеколона. Волков налил густой чёрной жидкости в две кружки. — Садись. Не стой по стойке «смирно». Здесь не парад. Кирилл сел, снял фуражку, положил её на колено. Волков протянул ему кружку, и их пальцы едва соприкоснулись. Кирилл почувствовал исходящее от Волкова тепло и отдернул руку чуть быстрее, чем следовало. — Спасибо, — буркнул он. — Не за что, — Волков присел на край стола, скрестив мощные руки на груди. Его взгляд скользнул по идеально выглаженной форме Кирилла, по его коротко стриженым тёмным волосам, по мужественному, но невероятно раздражительному в своей надменности лицу. — Деревня, говорят, тебе не нравится. Кирилл вздрогнул. Он был уверен, что скрывает это мастерски. — Кто говорит? — Старушки, — Волков снова ухмыльнулся. — Они у нас главный источник оперативной информации. Говорят, ты слишком холоден для такого «прекрасненького брюнета». Их слова, не мои. «Суки», — молнией пронеслось в голове у Кирилла. — Я здесь для службы, майор. Не для того, чтобы нравиться. — Правильно, — Волков отхлебнул кофе. Его взгляд стал тяжёлым, пристальным. — Но служба — это ещё и люди. И их нравы. Тут всё на виду. Все всё про всех знают. И про тебя тоже. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов. Кирилл почувствовал, как под воротником рубашки выступает испарина. Что он знает? Что все знают? Он был осторожен. Абсолютно. — Я не понимаю, к чему этот разговор, майор. — А к тому, старлей, — Волков наклонился чуть ближе, и Кирилл уловил тот самый запах — кожи, кофе, чего-то опасного и притягательного, — что тут скоро будут уборочные. Мужики натракторах, пьяные, драки. Будет жарко. Хочу быть уверен, что ты готов. Что твоя личная... неприязнь к месту службы не скажется на работе. Глаза Волкова были тёмными, почти чёрными. И в них читался не только вызов, но и какое-то странное любопытство. Как будто он изучал не подчинённого, а интересный, сложный механизм. — На работе это не скажется, — твёрдо сказал Кирилл, поднимаясь. — Можете не сомневаться. Разрешите идти? Волков немного помолчал, всё так же изучая его, потом махнул рукой. — Иди. И, Орлов... Кирилл остановился у двери. — Сними на улице перчатки. Жара же. Люди подумают, что ты чудак. Кирилл вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Он шёл по коридору, сжимая в белой перчатке фуражку. В голове стучало: «Ебаный барин, учит меня жить. Самый трудный мужик в мире». Но почему-то по спине у него бежали мурашки. Не от страха. От чего-то другого. От того тяжёлого взгляда, который, казалось, всё ещё прожигал ему спину насквозь.