На рассвете

      Ходячий цирк. Вот как назвал это Виктор, шагая по сухой, протоптанной земле и оглядывая яркие и светящиеся, как лампочки, палатки незаинтересованным взглядом. Косясь с легким презрением на счастливых и ходящих туда-сюда людей и детей. В воздухе витает приторно-сладкий запах попкорна и сахарной ваты, такой густой и вязкий, что сводит зубы.       Он здесь. Кристофер Брэдли и вправду работает в бродячем цирке, видимо помогая им с электричеством, что его способность позволяет делать легко и быстро, и живет, по всей видимости, в домике на колесах.       Какая жалкая жизнь. После всего, что Крис умудрился сделать, и, несмотря на свой потенциал, он просто решил работать тут? Каждый день развлекать глупый народ, виртуозно обманывая их, превращаясь в маленького афериста?       Крид щурит глаза, подходя всё ближе к стоящему вдалеке одинокому трейлеру, из окон которого бьётся, словно лучик настоящего солнца, яркий свет. Даже слишком яркий, слегка слепящий для такого тёмного уголка, что он выбрал для стоянки.       Воздух в округе наполнен легкой влажностью, явно предвещая дождь, и запахом хвои и древесины, пробирающей до самых лёгких, успокаивающей и расслабляющей. Музыка с каждым шагом становится всё тише и тише, чужие голоса и смех остаются где-то там, за разворотом его плеч.       В нос резко бьёт другой запах, властно перечеркивая свежую прохладу осени. Он ему незнакомый, чужой, но явно принадлежащий тому, кто протопал сюда дорожку. Он был еле уловимым призраком на ветру, но теперь, у порога, стал густым, почти осязаемым облаком обволакивает голову. Виктор чувствует себя зверем, уловившим первый, самый важный след. Мышцы спины непроизвольно напрягаются, а в груди зажигается знакомый холодок азарта, возвещающий начало охоты. Его интерес, колкий и ненасытный, растет с каждой секундой пребывания здесь.       Стук его костяшек о дверь отдается в тишине почти мелодичным, выверенным эхом — совсем не угрожающий, но вместе с этим намеренно громкий, безжалостный, без возможности его проигнорировать. Он предвещал то, что должно случиться, как раскат грома перед бурей.              К удивлению, открывают быстро, чуть ли не сразу, будто ждали у порога, затаив дыхание, и теперь всё становится немного яснее. И запах, тот самый запах, обрушивается на Вика настоящей волной.       Вот он. Обладатель этого запаха… запаха омеги.       Кристофер пахнет чем-то теплым и ласковым, приятным и на удивление пряным. Это не просто аромат, а целая симфония: густой, тягучий мед, разогретый на солнце, пьянящая сладость спелого персика, а под этим — струящийся жар корицы, обжигающий и манящий. Этот микс пробирает Виктора до самых костей, заставляя кровь стучать в висках тяжелым, мерным боем. Он инстинктивно делает глубокий, медленный вдох, расширяя ноздри, желая разобрать доселе незнакомый аромат на составляющие, впитать его в себя, прочувствовать каждой клеткой. Его обдувает теплом и уютом, что так и прет из открытой двери, смешиваясь с исходящим от самого Брэдли физическим теплом.       Контраст великолепен и почти болезнен. За спиной — осенняя прохлада, колючий ветер, вгрызающийся в шинель, и свежесть хвои, пахнущая одиночеством и льдом. А впереди — тепло, почти осязаемое, плотное, как бархат, и слишком реальная сладость на языке, будто он уже провел его кончиком по нагретой коже у основания горла этого человека.       — Проходи, Виктор, — от парня не веет страхом, не веет дискомфортом, он легко отходит и впускает гостя в свою крошечную обитель.       Тому остаётся лишь послушно войти и быстро оглядеть изнутри чужой мир. Трейлер весь в маленьких и разноцветных лампочках, светодиодах, и нет ни одного уголка, в котором было бы темно. А на полу по пластиковым рельсам катится маленький игрушечный поезд. На полках всевозможные игрушки, заставляющие своей пёстростью болеть глаза. А на диване, где хозяин трейлера уже удобно устроился, виднеются аккуратной стопкой сложенные подушки и одеяла, наверняка мягкие и удобные, достаточно тяжёлые, чтобы чувствовать тепло и безопасность.       Парень изменился. Он чуть набрал вес, и от этого его черты стали мягче, округлее. А волосы… Он отрастил их, и теперь они свисают светлыми, воздушными кудрями до плеч. Каждый локон будто купается в свете гирлянд, создавая над ним сияющий ореол.       Это зрелище на миг совершенно обескураживает. Возникает странное, почти сюрреалистичное чувство, будто мира за этими стенами и вовсе не существует. А здесь, в этой комнате, — отдельная, хрупкая нить вселенной, которую ткет сам Крис исключительно для себя. Здесь пахнет старой книжной бумагой, воском для дерева и сладковатым ароматом засахаренных апельсинов. Здесь время будто течет медленнее, а воздух кажется теплым и густым.       И Вик здесь — совсем инородное тело. Слишком большой, слишком громоздкий, он стоит, будто гранитный утес посреди нежного цветущего луга. Он не теплый и небезопасный, а обжигающе-пугающий. Его монолитная фигура в черном, от сапог до кожаной куртки, выглядит абсолютно неуместно в этом море пастельных красок, текстиля и мягкого света. Он — как черная дыра, внезапно проявившаяся в центре этой идиллии, готовая в один миг поглотить и уничтожить всю эту хрупкую красоту.       Крид пахнет чем-то терпким, горьким и абсолютно противоположным Крису. Холодным дымом сигарет, влажной после дождя землей, тяжелой дубовой корой и едва уловимой, но неумолимой металлической ноткой — будто предупреждение о занесенном клинке. Этот запах не просто отличается — он бросает вызов. Он угрожает. Виктор пахнет охотой. Он пахнет нетерпением, голодом и неукротимой жаждой обладания.       Что совершенно логично. Он — Альфа. Он и должен быть противоположным.       Надо сказать, что Саблезубый во время существования команды «Икс» искренне думал, что Кристоф — бета, ничем не пахнущий, тихий и спокойный, не лезущий на рожон и точно знающий свои цели и свой предел. Это была идеальная маскировка, слой за слоем скрывающая его истинную природу. С его стороны было логично прятать свое нутро, на войне стирается абсолютно любая грань морали и ценностей. Его запах мог стать для него приговором тогда. Он сидел, наверное, на каких-то супресантах.       — Джон говорил, что ты явишься. Он говорил мне уезжать. Ты вылавливаешь таких, как мы. Ты уже убил его? Его и Фреда? — Крис поднимает глаза, такие же спокойные, как и всегда. Знакомо карие, глубокие, как старое дерево, в них не читается ни паники, ни вызова. Даже голос его спокоен. Волнение выдает лишь лёгкое постукивание пальцев по коленке. Этот стук — единственный ритм, выдающий внутреннее напряжение, тикающие часы в тишине. Но даже так он не чувствует страха.       А он знает, как пахнет страх. Знает его кислый, едкий, потный оттенок, который впитывается в стены и одежду. Кому как не Виктору это знать.       Брэдли пахнет чем угодно, но не страхом. Его аромат меда и корицы теперь отдает легкой горчинкой крепкого чая и старого дерева, но в нем нет и тени той трусливой слабости, которую Крид привык чуять своей добычей.       — Имеет ли значение, жив он или нет, если ты все равно здесь? — Саблезубый пропускает вопросы мимо ушей, его голос — низкий гул, заполняющий всё тесное пространство. — Ты в паре часов от жары, не так ли? — Он намеренно делает паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе, давая Крису осознать весь их унизительный смысл. Он задавал весьма личный вопрос, но о каких правилах приличия сейчас говорить, если, по мнению Кристофа, он пришел его поймать, а может, и убить?       Виктору надоедает стоять, он почти касается макушкой потолка домика на колесах, заставляя легкий абажур покачиваться от его движений. Он идёт вперёд, его шаги тяжелы и неуклюжи в этом хрупком мире, плюхаясь на стоящий стул, который жалобно скрипит под его весом, и снова оглядывается. Его взгляд, холодный и аналитический, скользит по полкам, книгам, безделушкам, выискивая слабости, составляя карту чужого уюта.       Да, сначала кажется, что здесь полнейший хаос, нагромождение вещей, цветов и тканей, но взгляд задерживается на деталях: ни на одной лампочке нет пыли, на столе — идеальная чистота, а всё, что лежит, имеет какой-то свой определенный порядок, ведомый лишь хозяину. Каждая вещь лежит в своей собственной, тщательно выверенной аномалии, создавая сложную, но безупречную систему.       — Ты хищник, Виктор. Ты нашел бы меня везде. — Его голос звучит устало, но с странной долей принятия. — Не удивился бы, окажись ты на соседнем кресле в самолёте, пока я пытался бы сбежать. — Кристоф прикрывает глаза, откидывает голову, открывая беззащитную шею — бледную, с пульсирующей веной, — и Вику начинает казаться, что его соблазняют. Это жест омеги, но в нем нет покорности — лишь вызов и горькая ирония. Брэдли либо глупец, либо безумец. Но он продолжает говорить, тихо и хрипло, почти ласково:       — И вообще, мои физиологические проблемы должны были начаться дня четыре назад. Надеялся встретить тебя здоровым. — На его губах появляется кривая, печальная улыбка. — Но чем богаты.       Кристофер вздыхает, наконец-то открывает глаза и смотрит из-под опущенных ресниц, бросив на Виктора томный, затуманенный взгляд, всё так же оставляя шею непозволительно открытой, словно и ждал, когда его гость нападет, перегрызёт её, отправляя его куда-нибудь. В Ад, в Рай.       И самое шокирующее — Крид абсолютно не против, что этот запах его дурманит и почти пьянит, ему даже нравится. Он тонет в этом аромате, как в наркотике, и не хочет выныривать.       — Будешь чай? Тебе нравился мой чай, — шепчет парень, облизывая сухие губы. Этот бытовой, почти невинный вопрос повисает в воздухе нелепой шуткой. Его слова вызывают лишь усмешку — низкую, беззвучную, от которой тот вздрагивает, но резким движением вскакивает. Однако вместо ожидаемого побега он ступает мягко и медленно куда-то в сторону, зарываясь носом в шкафчики, будто и впрямь собираясь заварить напиток для незваного гостя.       И тут Вика осеняет. Он не совсем осознает, что за игру ведёт парень, отчего ведёт себя так, будто старый друг и вправду просто в гости наведался, но ему это нравится. Нравится дискомфортной, щекочущей нервы новизной. Нравится как хищнику, давно знающему, что жертве никуда не деться, и он сам играется с ней, наслаждаясь каждой секундой этого странного, извращенного ритуала.       В прошлом он был не настолько болтлив. Тогда его молчаливость казалась простой скромностью, но теперь его успокаивающее воздействие кажется чуточку понятнее: вспоминается, как он вклинивался в чью-то ссору, легко и без капли страха, разрежая обстановку. И они почему-то слушались его, списывая всё на ровный голос и манеру говорить, на плавность движений и взгляд, которому хочется доверять. Никто и не думал, что это не просто обаяние, а глубинный, инстинктивный дар омеги — гасить волны агрессии. Сам Крид находил его довольно красивым и по-глупому заботливым, пока он наливал чай в холодные ночи существования команды "Икс" и плюхался рядом, ища тепла. Тогда этот аромат меда был едва уловим, приглушен таблетками, но все равно согревал лучше любого костра.       — Не помню, чтобы ты был таким болтливым, — Крид откидывается на стенку трейлера, которая слегка стонет под его весом, наблюдая, как омега вертится на маленькой кухне.       И всё это выглядит слишком сюрреалистичным, чтобы поверить: он, убийца, в тесном трейлере, а его цель суетится с заварочным чайником. Брэдли в мягких домашних штанах, в помятой кофте с длинными рукавами, и он выглядит по-домашнему уютно, явно слишком усталый, чтобы реагировать на подколы. Его движения ленивы, будто он и вправду просто принимает старого друга.       — Но ты хочешь, чтобы я говорил, не так ли? — Крис поворачивается, и в его глазах мелькает понимание, слишком глубокое для того, кем он притворялся раньше. — Ты мог убить меня, как только вошёл сюда.        И парнишка вообще прав, но это всё равно забавно наблюдать, как он ставит чай перед Виктором, аккуратно поворачивая чашку ручкой к его руке, как замирает прямо перед ним, потягивая горячий напиток и не сводит взгляда своих шоколадных глаз. В них читается не страх, а какое-то странное, почти научное любопытство. Ему ведь было достаточно дёрнуться вперед — и он мог бы распороть живот потерявшему инстинкт самосохранения омеге.       Мог бы.       Мысль отдается в голове тяжелым, соблазнительным эхом. Но вместо этого он делает глоток пахнущего так же до одури хорошо чая — того самого, с бергамотом и имбирем, что согревал их в редкие моменты затишья на войне, лениво оглядывая чужое тело. Взгляд его скользит по фигуре Кристофера, изучая, сравнивая с воспоминаниями. Оно было меньше. Ниже на голову и немного потерявшее форму крепких мышц, пока жил жизнью простого человека. Плечи уже не так отчерчены под тканью, исчезла былая собранность военной выправки. Наверняка мягкое и даже горячее на ощупь. И от этой мысли по спине Крида пробегает знакомый, острый ток.       — Умирать не страшно, Виктор. — Брэдли кладёт чашку на стол, легкий фарфоровый стук раздается оглушительно громко в натянутой тишине, но отходить не собирается, замирая в шаге от Альфы, и это уже похоже на открытую провокацию. Его поза, его взгляд, его запах — всё кричало о вызове, брошенном с обреченным спокойствием.       Только чего же он добивался? Какая цель могла быть у того, кто добровольно подставляет горло под зубы хищника?       — Откуда ты знаешь? Ты ведь ни разу не умирал. Так откуда тебе знать, страшно ли это? — Виктор наконец-то встаёт, нависает над другим телом, заслоняя собой свет лампы и погружая Омегу в свою тень. Тот слегка подрагивает и пахнет лишь сильнее, сладко и пряно, густой волной бьющей в голову, снова ослабляя внимание. Этот аромат пьянил, как крепленое вино, затуманивая сознании.       — А знаешь ли ты страх перед смертью, Виктор? — Кристоф не отступает, его слова звучат тихо, но с ледяной ясностью. — Можно ли бояться того, что с тобой не случится? Ты ведь знаешь, что всегда очнешься.       Омега слабо жмёт плечами, жест смирения и принятия, медленно моргает и поддаётся ближе, грудью почти касаясь груди Альфы, оставляя жалкие миллиметры между ними. Дразнящая, невыносимая близость. Он запрокидывает голову, обнажая горло, где под тонкой кожей пульсирует жизнь, тихо дышит и втягивает воздух через нос, явно наслаждаясь чужим запахом, терпким, опасным, родным. И Вик ему не мешает. Он слышит, как бьётся его сердце, часто, как птичка в клетке, видит, как тот нервно дёргает край собственной штанины, выдавая внутреннее напряжение, и что-то собирается сказать.       Он что-то хочет. Крис что-то придумал. И этот замысел читался в глубине его расширенных зрачков. А Криду просто интересно. Он попал в паутину, которую сплела его собственная жертва, и теперь жаждал узнать, каков будет ее финал.       — Не убивай меня сейчас. Не убивай меня ночью. Пожалуйста. — Голос Кристофа становится тише, почти детским, просящим. — Я не хочу умирать во тьме. — Омега перед ним мигом будто становится ещё меньше и уязвимее, словно сжимаясь от надвигающегося ужаса, чужие ресницы трогательно дрожат, а губы слегка подрагивают. По щеке скатывается единственная предательская слеза, оставляя влажный след. Было странно видеть его таким, но отвести взгляд было невозможно. Эта сцена гипнотизировала своей болезненной откровенностью. — Мне страшно умирать во тьме, Виктор. Пожалуйста, просто позволь увидеть мне рассвет. — Он замолкает, делая глубокий, прерывистый вдох. — Я не буду сопротивляться.       И это звучит как правда. Голая, отполированная до блеска истина, в которой не осталось места лжи. Крис будто всё обдумал с самого начала. Он давно знал, что сбегать не хочет или не может, и что у него не получится. Он знал, что победить не сможет, и просто решил взять всё возможное из ситуации, отринув страх и панику. В этой покорности была своя, извращенная сила. Он и вправду не боялся Вика, он лишь боялся тьмы.       Как забавно… Смерти он не страшился, но ее вечный спутник, пустота ночи, заставляла его голос дрожать       — И что ты мне предложишь за это? — Виктор наклоняется ближе, его дыхание смешивается с дыханием Омеги. — Мне ведь ждать… — в голосе слышится насмешка, но в глубине глаз полыхает совсем иной огонь.       Азарт — вот что бьёт под рёбрами. Низкий, животный гул нарастающего возбуждения.       Желание — вот что заставляет его вдыхать чаще и глубже, наполняя легкие этим пьянящим коктейлем меда и страха, не в силах отвернуться.       Крид ведь мог остановить всё это. Одним движением, одним щелчком челюстей. Он мог не позволять Брэдли играть в свою игру, не позволять чужому феромону влиять на себя, и мог вгрызться в шею клыками и убить его. Мысль об этом проносится в голове ясной, холодной молнией. Но он хочет, чтобы всё это продолжалось. Виктор хочет Криса, и он хочет узнать, как далеко зайдет омега.       Ну скажи, мальчишка… Ну скажи это…       — Ты знаешь, что у меня есть лишь я. — Голос Кристофа — всего лишь шепот, но он режет тишину, как лезвие. — Но ты хочешь услышать это, не так ли? — он слабо фыркает, а затем поворачивает голову, медленно, словно совершая священный ритуал, открывая шею и пахучую железу, так притягательно открытую. Кожа там тоньше, пульсация заметнее, а запах… запах становится гуще, слаще, пьяняще. — Я предлагаю тебе себя.       — Соблазняешь? — Виктор издает низкий, хриплый смешок, его губы в сантиметре от кожи омеги. — В тихом омуте, не правда ли?       И, честно, Вик был готов повестись на этом. Его разум тонул в этом аромате, в этой податливой покорности. Он ведет носом по нежной коже, ощущая ее шелковистую текстуру и исходящий от нее жар, втягивая запах там, где он сильнее всего, прямо у источника, где он становится почти осязаемым, как густой сироп. Он чувствует, как тело напротив подрагивает мелкой дрожью, когда он проводит языком прямо по чувствительному месту. Из груди Криса вырывается судорожный вздох, прерывистый и томный, и такая сладкая покорность, такая полная, такая дурманящая, что у Крида перехватывает дыхание. Омега цепляется руками за черное пальто, не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться, впиваясь пальцами в грубую ткань, ища опоры в этом головокружении.       — У меня нет ничего и никого, мне скоро умирать, я в преддверии течки, и ты сводишь меня с ума. — Его слова, горячие и влажные, пропитаны смесью отчаяния и вызова. — Так соблазняю ли я тебя? — Крис почти повисает на нем, обвивая руками его шею, прижимаясь всем телом, но Виктор не ощущает чужого веса, вполне удерживая его одной рукой. Как же до одури хорошо он пах, этот густой, пряный аромат, ставший еще интенсивнее от близости жара, и как умело этим пользовался. — Да.       Это не просто согласие. Это приговор, вынесенный двоим.       Вик запоздало осознает, что прижимает парня к столу, деревянная столешница глухо стучит под их весом, заставляя на него забраться, и, сжав в кулаке мягкие кудри, в которых тонут его пальцы, жадно целует податливый рот. Он не сдерживается и не собирается проявлять милосердие, мучая чужие легкие недостатком воздуха и нежные губы, кусая их и оттягивая, раздражая кожу щетиной и выбивая так быстро весь кислород, что Брэдли льнул ближе и ближе, беспомощно и требовательно одновременно, мягко потирая шею, как бы успокаивая и себя, и его.       Они были слишком живым контрастом: сталкивая чужую грубость и терпение, жадность и ласку.       Криса не пугают укусы, оставляющие красные отметины, острые когти на его шее и талии. Напротив, он выгибался навстречу, тихо постанывая. Сам Виктор его вовсе не настораживает, а лишь притягивает, словно мотылек, летящий на верную смерть в пламени, что развязывает руки. Он и вправду желает этого, иначе Вик бы учуял. Запах лжи, фальши имеет свой особый, кисловатый оттенок. Даже толика страха и сомнения — он бы понял. Но этого нет. Абсолютно.       Брэдли толкает его в грудь, слабый, почти беспомощный жест, вызывая лишь недовольное рычание и очередной укус, глубже прежнего, но в ответ лишь очередной толчок. Просто терпеливо надавливая на стальные грудные мышцы, пока наконец-то не получается дышать. Его губы заныли, а в глазах стоят слезы от нехватки воздуха.       — Пойди в душ, там вода есть, правда холодная. — Он говорит, задыхаясь, проводя рукой по покусанной шее. — А я расстелю нам на полу, а то диванчик такого не переживёт. Но у меня много одеял, я их использовал, когда было нужно… — Голос его дрожит, но в нем слышится странное, хозяйственное спокойствие.       Видимо, сооружал из них гнездо. Сам Виктор такое явление видел лишь раз, и то во время войны. Тогда это было инстинктивное, неконтролируемое действие омеги, потерявшего партнера. Его мать была мертва, а кого-то любимого за долгие годы не нашлось, он, собственно, и не искал. Его мир был миром стали, крови и одиночества. Да и гнездо для Омеги было чем-то интимным, запретным, местом слабости, куда они забирались, восстанавливая силы, успокаивая нервы и переживая тяжелые времена.       Хорошо, что Виктору такой хернёй страдать не надо. У него нет этой вечной потребности в уюте, этом гнездовании, этой слабости.       — Давай. В душ. А я займусь остальным. Мы ведь оба знаем, что я не сбегу.       — За свою жизнь ты обезумел куда сильнее, чем я за свою. — бросает Крид, следя, как Омега двигается по комнате.       — Когда всё теряет значение, а у тебя и вправду ничего нет, бояться уже не имеет смысла. — Крис останавливается на мгновение, его взгляд становится отстраненным. — Всё потеряв, мы становимся… Свободны? — Он снова неоднозначно жмёт плечами, скакивает со стола и уходит к дивану за подушками и одеялами, его движения плавные и точные.       А Виктор просто идет в душ. Тесное пространство запотевает от его дыхания, струи ледяной воды бьют по коже, но не могут смыть ни запах омеги, ни воспоминание о его податливости. Зачем усложнять то, что может быть легко?

***

      Кристофер оказался слишком хорош, чтобы отпускать его. Слишком совершенным инструментом, созданным, чтобы откликаться на каждое его движение.       Он поддавался, гнулся и плавился, как свеча, издавая тихие, прерывистые звуки, искренне наслаждаясь происходящим и отдавая контроль, полностью, без остатка, так что Вик почти терял грань с реальностью, удерживая его на одном месте. Мир сузился до этого тела, до этого запаха, до этого темпа.       Крис лежал грудью на мягких одеялах, лицом в подушки, его светлые кудри растрепались по темной ткани, образуя золотистый ореол вокруг покрасневшего от страсти лица. Его за поднятые бедра одной мощной рукой держал партнер, грубые пальцы впивались в нежную кожу, оставляя красные отметины владения, вторая рука крепко удерживала за шею. Крид не душил, не сжимал, лишь чувствовал под ладонью горячий, влажный от пота пульс, давая Омеге прочувствовать контроль, и парню под ним это явно нравилось. Бледная спина выгибалась в упругой дуге, обнажая всю линию позвоночника, а пальцы судорожно впивались в одеяла, сминая ткань в своих руках, но не от боли, а от наслаждения, от полного растворения в моменте. Каждый мускул его тела был напряжен не для сопротивления, а для того, чтобы принять, впустить, раствориться.       Движения выходили легкие, скользящие без проблем по смазке, горячие и влажные, напористые и глубокие, слегка грубые, но Крис принимал все, как должное, как единственно возможную правду. Он стонал, глухие, переломленные звуки, рвущиеся из самой груди, и подрагивал, мелкой дрожью переполненных чувств, звал по имени и откликался, и это было слишком хорошо, чтобы Виктор продолжал просто желать получить свое удовольствие. В его груди что-то щелкнуло — какая-то старая, заржавелая шестеренка сдвинулась с места, пробуждая не только жажду обладания, но и темное, глубокое любопытство.       Он замедлялся, заставляя Омегу чувствовать каждое микро-движение, каждый мускул, переходя на почти невыносимо медленный темп, дразнящий и сводящий с ума, дёргая на нервы тонко и осторожно, держа на контрасте ласки и боли, на самой грани, где одно перетекает в другое. Он оставлял укусы, неглубокие, но жгучие, и легкие царапины, остроту которых тут же смягчал ладонью, что не причиняли излишней боли, лишь подчеркивая остроту ощущений. И тактика, видимо, была верна — уже переживший один оргазм Кристоф совсем терял голову, его тело стало гибким и податливым, разум затуманенным, не зная, выть ему от желания возобновить темп, от этой мучительной, сладкой нехватки или от того, что чужой язык терзал и без того чувствительные места на шее, скользя по следам от укусов, заставляя кожу гореть, провоцируя на очередной сдавленный, беспомощный стон, который терялся в складках подушки.       И тут встает правда — кто кого ведёт сильнее, если Виктор сам не желает, чтобы наступал рассвет? Если сам он, ломая все свои правила, ведётся на чужую волю, становясь насколько может ласковым?       Его сухие, шершавые ладони скользят по горячему, взмыленному телу под ним, и каждое его прикосновение теперь — не захват, а исследование. Вместо укусов он оставляет легкие, едва ощутимые и не обжигающие, а согревающие поцелуи там, где еще минуту назад краснели следы его зубов. Он просто поддается — своему ли внутреннему сдвигу? — чужому влиянию и этому запаху, который теперь не дурманил, а ласково требовал, умолял, закручивал в свои сети, взывая быть нежнее.       Вик впервые по-настоящему понимает своего брата, вспоминая его горящие фанатичным светом глаза, когда тот говорил, что омеги — это нечто за пределами их понимания и что власть они имели огромную. Тогда это казалось ересью, слабостью.       Теперь же… Да, Джеймс был прав. Крид абсолютно Криса не понимал, не мог разгадать его тайну, но тот вил из него веревки, гибкие и прочные, а он плясал под чужую дудку и делал это с величайшим животным удовольствием, удивляясь сам себе.       Это было не в его стиле. Он — буря, напор, сталь. Но Вик просто позволил всему этому случиться, открылся навстречу, как цветок, и не жалел. И в этой его безоглядной отдаче была сила, перед которой пасовала любая грубая мощь.       Брэдли под ним сжимал в руках край подушки, белые костяшки пальцев выдавали невыносимое напряжение, явно уже теряя контроль. Его тело вздрагивало в такт каждому движению, а из горла вырывались сдавленные, надрывные звуки. Лампочки над их головами мерцали, то слепя ярким светом, выхватывая из темноты блеск пота на позвоночнике Криса, то затухая, окрашивая комнату в таинственные сумеречные тона. И каждый раз, когда свет гас полностью, погружая всё в слепящую, мгновенную тьму, парень пугался и вздрагивал, его тело на мгновение замирало в судорожном спазме, в отчаянной попытке успокоиться, сжать зубы и переждать этот пугающий миг ничего не видимой пустоты.       Виктор убирает руку с чужой шеи, ощущая, как под его пальцами на мгновение замирает напряженная мускулатура. Его ладонь скользит вниз по плавно выгнутой спине, чувствуя под кожей трепет каждого позвонка, каждую каплю пота, а затем он опускает ее на пол, вжимаясь пальцами в грубый текстиль одеял, опираясь и покрывая своим телом чужое, полностью, как щитом, заслоняя от всего мира. Ответ приходит незамедлительный: тихий, сдавленный стон и судорожное, почти отчаянное желание прижаться ближе, выгнуть спину еще сильнее, стереть и без того несуществующие границы.       — Нужно ли бояться тьмы, если я здесь? — Его голос — низкий гул, который Вик вбивает в самое ухо, в самую душу. — Хватит, Крис. Оставь свои лампочки в покое. Я здесь, и этого вполне достаточно. — Он вкладывает в слова всю мощь своего животного напора, всю тяжесть своего присутствия, превращая их в заклинание. — Давай, будь послушным котенок.       И заклинание срабатывает. Омега стонет громче, длинно и прерывисто, даже всхлипывает, и этот звук, полный беззащитности и доверия, бьет Крида сильнее любого удара. Он полностью отдается нетерпеливому, но теперь уже не столь яростному, темпу своего партнера, и, кажется, наконец-то, просто забывает обо всем. Его разум отключается, уступая место чистому, животному чувству.       Лампы сверху еще на мгновение хаотично вспыхивают, бросая на стены сумасшедшие тени, но, накрытые волнами сладкой неги, они наконец-то затухают, когда хозяин просто теряет остатки сил и контроля, растворяясь в происходящем. В комнате воцаряется полумрак, мягкий и бархатный, нарушаемый лишь их прерывистым дыханием.       — Умничка, — шепчет Виктор, и в его голосе слышится непривычная, охрипшая ласковость. Он оставляет поцелуй на обнаженном плече, легкий, как прикосновение пера, но несущий в себе всю тяжесть одобрения и странной, новой нежности.       Кристофер лениво переворачивается, его тело, гибкое и расслабленное, плавно разворачивается на скомканных одеялах, оказываясь лицом к лицу с мужчиной, что пока отстраняться не собирался. Тяжелая рука Альфы все еще лежала на его талии, заявляя права даже в этой мимолетной тишине.       Брэдли оказался таким красивым в своей ломке, когда все маски сброшены, когда морщинки гнева и сосредоточенности разгладились, и в нем осталось лишь глубокое, животное удовлетворение и сытость. Его черты, обычно острые и жесткие, смягчились, а в глазах стояла непривычная усталость. На этой коже Виктор оставил добротное количество следов — синеватые отпечатки пальцев на бедрах, алая рябь от щетины на внутренней стороне бедер, темные метки от зубов на шее и плечах. Он невольно загляделся, его взгляд, привыкший оценивать угрозы, теперь с странным любопытством скользил по этой карте своего владения, рассматривая их в призрачном свете уцелевших слабых светильников.       Крис приоткрывает глаза, его длинные, влажные ресницы медленно взметаются вверх, и это зрелище почти греховно так выглядит, смесь блаженной усталости и томной неги, почти невинно и трепетно, хотя невинностью здесь уже давно не пахло. Омежьи ладони, тёплые и удивительно нежные, тянутся к чужому лицу, сначала робко касаясь висков, затем скользя вдоль скул, на которых еще играют тени. Они ведут мягко и ласково, кончики пальцев скользят по щетине, запоминая на ощупь каждую черту чужого лица, и Кристоф улыбается так нежно, так беззащитно и светло, что впору Виктору остановить это, отвернуться, разрушить эту хрупкую иллюзию. Но он не хочет.       Его собственная рука поднимается, накрывая ладонь Криса на своей щеке, прижимая ее крепче.       — Поцелуй меня, Виктор. — Голос парня осел, прокурен и хрипл, но звучит так же красиво, низко и задушевно, как шелест листьев в ночи. — Только медленно… Пожалуйста. — В этих словах нет требования, лишь просьба, полная такого доверия, что от него перехватывает дух.       И Виктор ведётся вновь. Он наклоняется, отбрасывая последние тени сомнений, и его губы встречаются с губами Омеги в поцелуе, который не имеет ничего общего с жадностью, что была прежде. Это медленное, глубокое слияние, исследование, обещание. Поцелуй, в котором тонет всё — и война, и страх, и тьма, оставшаяся за стенами этого трейлера. Он целует с несвойственной ему осторожностью, словно боится распугать хрупкое спокойствие, что окутало их обоих. Его губы больше не кусаются и не терзают, а движутся медленно, внимательно, доставляя удовольствие, растворяясь в нем, давая Крису взять секундную победу и вести, диктовать ритм этого тихого, почти нереального танца.       Руки Брэдли опускаются обратно на одеяла, расслабленно и бессильно, затем тянутся вверх, над собственной головой, запрокидываясь в жесте одновременно доверительном и отчаянно открытом, снова подставляясь, отдаваясь, пока ведомый поцелуем, опьяненный этой новой, щемящей нежностью, не замечал ничего вокруг.       И вот тогда, накрывая чужие хрупкие кисти рук своими большими, шершавыми ладонями, почти полностью скрывая их от света, он с железной, ослепительной четкостью осознал, что убивать никого не собирается и не будет. Мысль пришла не как решение, а как приговор, вынесенный ему изнутри, как непреложный закон, не подлежащий обжалованию.       Сам втянувшись во второй поцелуй Кристофа, глубже и слаще первого, Виктор понял, до самой глубины костей, отчего Джеймс счастливо работает лесорубом и так жаждет возвращаться домой к той, кого они послали за ним следить.       Да. Ладно, Джеймс.       Ты прав.       Они восхитительны. Крис восхитителен.