Завтра

Джок Аллан сидел в старом кресле у окна своего дома в Балтиморе. Вечернее солнце окрашивало стены в тусклый золотистый цвет, а в воздухе висел тяжёлый запах пыли и старых книг. За дверью он слышал приглушённый смех Эдгара и лёгкий, певучий голос Эльмиры. Джок сжал пальцы до боли, будто этот звук был не радостью, а предвестием беды. Он знал: между приёмным сыном и девушкой зародилось нечто серьёзное. Но именно это пугало его сильнее всего. Их смех, их взгляды — всё напоминало ему другую историю, слишком похожую, чтобы не дрожать сердцем. Историю, которую он носил в себе, как незаживающую рану. И потому, оставшись один, он снова позволил памяти унести себя в тот весенний Ричмонд, где впервые встретил её — девушку со звонким смехом среди могильных плит. Ричмонд встретил Джока Аллана тёплым весенним воздухом и лёгким запахом сирени, что проникал даже в старые кварталы. Молодой торговец, двадцатитрёхлетний, степенный и собранный, шёл по узкой тропке кладбища, держа в руках небольшой букет фиалок. Здесь покоилась его тётушка — добросердечная женщина, когда-то приютившая его на время первых шагов в торговле. Теперь Джок приходил к её могиле, чтобы воздать дань памяти и заодно хоть на миг почувствовать ту тихую благодарность, что связывала его с Ричмондом. Он остановился у каменной плиты, положил цветы и задержался взглядом на выцветшей надписи. В этот момент в стороне раздался лёгкий смех — неожиданно живой и звонкий для такого места. На соседней аллее стояла девушка в светлом платье, с книгой в руках. Она казалась слишком живой, слишком солнечной для кладбища, где обычно царила тишина. Увидев Джока, она шагнула ближе и, не смущаясь, заговорила первой: — Эй, я не видела тебя раньше. Ты надолго здесь? Как тебя зовут? Джок слегка смутился — от неожиданности, от её прямоты, от её взгляда, в котором было и любопытство, и какая-то беззаботность. — Джок Аллан, — произнёс он, стараясь звучать уверенно. — Я приехал в Ричмонд по торговым делам… и заодно почтить память тётушки. Девушка улыбнулась мягко, почти лукаво. — А я Фрэнсис, но для друзей просто Фенни. Здесь спит моя мама. Джок замолчал на мгновение, не зная, как ответить. — Оу… мне очень жаль. Фенни рассмеялась легко, словно его слова вовсе не были печальными. — Хаха, ничего. Её не стало так рано, я не помню её лица. Её смех звенел и в то же время скрывал под собой тень грусти, которую Джок — человек наблюдательный и серьёзный — всё же заметил. Но вместе с этим он понял: эта девушка, столь простая и одновременно особенная, уже оставила след в его сердце. Он смотрел на Фенни, и в первый же миг почувствовал то, что трудно объяснить: будто именно её смех, её лёгкость и даже её дерзкая привычка смеяться над грустным были тем, чего ему всегда не хватало в собственной размеренной, строгой жизни. Фенни прошлась по узкой дорожке, и её платье едва касалось влажной травы. Джок шёл рядом, немного отставая: он всё ещё не мог привыкнуть к её лёгкой манере держаться на месте, где большинство людей старались говорить вполголоса. — Знаешь, Джок, — вдруг сказала она, наклоняясь к одной из старых плит, где надпись почти стерлась временем, — у этого кладбища есть своя тайна. — Тайна? — переспросил он, чуть нахмурив брови. Фенни кивнула и заговорила почти шёпотом, но её глаза светились азартом. — Давным-давно здесь похоронили девушку. Молодую, красивую. Её сочли умершей… но на самом деле сердце её ещё билось. Когда через несколько дней гроб открыли, то нашли следы царапин изнутри, а руки её были в крови. Джок вздрогнул и взглянул на каменную плиту, словно та могла подтвердить её слова. — Похоронить живьём… это ужасно. Фенни улыбнулась как-то странно — и весело, и грустно одновременно. — Ужасно, да. Но легенда гласит, что её дух до сих пор бродит здесь по ночам. Говорят, если задержаться после заката, можно услышать её крики… или стук по камню. Джок посмотрел на неё внимательно. Он чувствовал, что эта история вовсе не пугала её. Напротив — она будто наслаждалась её мрачной красотой. — И ты не боишься? — спросил он, не отрывая взгляда. — Бояться? — Фенни слегка пожала плечами. — Я выросла рядом с этим кладбищем. Для меня оно как сад. А легенды… они делают жизнь интереснее, не правда ли? И снова её смех нарушил тишину. Джок улыбнулся в ответ, хотя сердце у него сжалось: он уже знал, что никогда не забудет этот смех, лёгкий и дерзкий — словно сама жизнь бросала вызов смерти. Они долго бродили по старым дорожкам, мимо мраморных ангелов и каменных крестов, покрытых мхом. Джок слушал Фенни, и каждый её рассказ — будь то смешная школьная история или новая легенда о старых надгробиях — казался ему драгоценностью. Он редко говорил сам, больше смотрел: на то, как ветер играет её волосами, как солнечные лучи отражаются в её глазах, и как легко она обращает серьёзное в игру. Когда солнце стало клониться к закату, тени вытянулись, и кладбище окрасилось в золотисто-красные тона. Джок остановился возле чугунной ограды и, впервые за весь разговор, решился заговорить первым: — Фенни… Я не думал, что встречу здесь кого-то, кто сможет сделать это место таким живым. Она обернулась, прищурившись от света. — А я не думала, что торговцы умеют говорить такие красивые вещи, — ответила она с лёгкой насмешкой, но без тени злобы. Джок улыбнулся смущённо, чувствуя, что слова вышли слишком искренними. — Может быть, мы… увидимся снова? Фенни сделала вид, что задумалась, и обошла вокруг ближайшей скамьи, будто рассматривая узоры на чугунных ножках. — Завтра, в это же время, — наконец сказала она. — На кладбище. Я покажу тебе ещё кое-что. — На кладбище? — переспросил он, удивлённый и в то же время радостный. — Ну а где же ещё? — рассмеялась Фенни, поправив на плечах тонкий шарф. — Это же самое прекрасное место для новых знакомств, разве нет? Джок кивнул, стараясь скрыть улыбку. В груди у него пылало чувство, которое он боялся назвать. Но одно он уже понимал ясно: завтра он обязательно придёт. И пока они расходились в разные стороны, вечерний ветер разносил по аллеям её лёгкий смех — смех, что уже стал для него самым дорогим звуком в Ричмонде. Отлично, продолжим. Вот следующая часть их истории — вторая встреча Джока и Фенни на кладбище. На следующий день Джок пришёл на кладбище раньше назначенного часа. Он сам удивлялся, почему сердце его билось так тревожно, будто он готовился к важнейшей сделке в своей жизни. Но это была не сделка и не долг — это было ожидание встречи с девушкой, чья улыбка и смех не отпускали его ни на миг с момента вчерашнего расставания. Фиалки в руках он держал не для тётушки, а для Фенни. И в этом признался себе только тогда, когда уже вошёл за ворота. Она появилась легко, словно не шла, а скользила по дорожке. В руках у неё была книга в тёмном переплёте, под мышкой — шляпка, которую она небрежно сняла, едва увидела его. — Ты даже раньше меня, — заметила она, слегка приподняв бровь. — Это хороший знак. — Боялся опоздать, — тихо ответил Джок, протянув ей фиалки. Фенни взглянула на цветы с лёгким удивлением. — Для меня? — спросила она и тут же рассмеялась, не давая ему оправдаться. — Спасибо, мистер Аллан. Я приму этот дар… как доказательство твоей серьёзности. Они пошли по знакомой аллее. Сегодня Фенни говорила меньше, словно берегла слова. Наконец она остановилась у старого, наполовину обрушенного склепа, стены которого заросли плющом. — Видишь этот склеп? — тихо произнесла она. — Когда я была маленькой, я любила прятаться здесь от нянюшек. Они всегда думали, что я слишком странная девочка, раз бегаю играть на кладбище. — Странная? — переспросил Джок. — Нет. Особенная. Фенни посмотрела на него испытующе — будто проверяла, не смеётся ли он, не говорит ли просто ради вежливости. Но в глазах Джока была лишь искренность. И тогда она впервые не рассмеялась в ответ, а улыбнулась мягко, по-доброму, почти нежно. — Ты другой, Джок, — сказала она тихо. — Обычно мужчины в Ричмонде стараются меня развлекать или осыпают громкими словами. А ты… слушаешь. Это редкость. Он смутился и отвёл взгляд к серым камням. — Я хочу слушать, Фенни. Всё, что ты захочешь сказать. Она засмеялась снова, но смех её был тише, чем обычно, и прятал в себе что-то новое — доверие. — Тогда слушай, мистер Аллан. У меня ещё много историй об этих камнях. Завтра я расскажу тебе о женщине, которая каждый вечер приносила к этому склепу свечу. Никто не знает, кому она её ставила. И снова прозвучало то обещание, которое для Джока было важнее любых торговых контрактов: завтра. Он открыл глаза, осознав, что вновь слишком долго смотрел в прошлое. Снаружи всё стихло — значит, Эдгар и Эльмира ушли гулять, или просто укрылись в саду. Он провёл рукой по лицу и встал, тяжело опираясь на подлокотник. Всё, что осталось от Фенни, — лишь его воспоминания, её смех в памяти, да та вечная боль, которую он так и не сумел превратить в свет. И всё же сердце его наполнял страх: он видел, как судьба повторяется. Он хотел бы уберечь Эдгара от своей участи, но знал — нельзя остановить любовь, как нельзя удержать тень от заходящего солнца. — Господи, — прошептал Джок, глядя в окно, туда, где вечерний свет ложился на сад. — Не забери у него то, что ты забрал у меня. И в тишине ему показалось, будто он снова услышал лёгкий смех Фенни — отголосок юности, навсегда запертый в его сердце.