Намордник

      Их называли псами войны. Её верными гончими, рычащими, грызущими глотки, брызжущими слюной и серой, с глазами, горящими пламенем битв и крови жаждой. Их называли ублюдками без капли чести и достоинства, работающими лишь на благо командиров, для коих людские жизни были не более чем цифрами в отчёте. Их называли грязью, называли безмозглыми и покорными, называли дрянью и пустышками, недостойными жалости.       Их называли мразями. Людьми? Никогда.       Им льстили и улыбались в лицо, восхваляя их «заслуги», им посвящали песни, слагали сказания и легенды, ненавидя за глаза.       И они поверили, что служат правде, во имя свободы и счастливого будущего всего человечества.       На Земле, умирающей, выжженной, заваленной горами мусора и трупов умерших, хоронить которых стало попусту негде в силу глобальной проблемы многократно выросшей популяции населения Земли; голубая планета оказалась заселённой настолько, что даже воздух давно стал роскошью; застроенной так, что иметь свой личный уголок мог лишь действительно состоятельный человек. Последние, в свою очередь, покинули убивающую всё вокруг планету, источающую зловоние и смертельные яды. Казалось, что даже природа взбунтовалась против человечества; Земля давно перестала быть местом для жизни и превратилась в Ад, где люди грызли друг другу глотки, врали, убивали, старались сделать всё, чтобы выжить самим, наплевав на других.       Здесь никто не пытался жить. Здесь выживали, презирая слабых, пресмыкаясь перед сильными. Те, кто пытались противостоять, становились кормом для тех, кто знал, как слушаться и кому подчиняться.       Жизнь давно стала роскошью. Воздух? Бесценным ресурсом под небом, что затянули токсичные облака.       Это было их Чистилище. То самое Чистилище, куда попадают жалкие морпехи, умирая; где снова — винтовку в руки, зубы от боли стиснуть, и забыть обо всём. И Земля давно стала для всех этим самым местом без времени и жизни, где дети искали работу уже с шести-чёрт-возьми-лет, где лёгкие обычного взрослого были чернее, чем пропитанные угольной крошкой морские губки — давно вымершие зверушки, но всё ещё бережно хранимые на страницах абсолютно бесполезных бумажных учебников биологии, хранимых в архивах старее, чем память.       Деньги? Не глупи. На зарплату обычного армейца можно было едва ли прокормить себя, не то, что содержать семью.       Их ненавидели, но то не было новостью. На Земле ненавидели всех.       И когда в очередном бесконечном потоке писем появилось одно, странное, в качестве подписи — имя той абсолютно блядской компании, которая держала минимум пол мира за яйца последние лет -дцать, а весь текст представлял собой лишь договор да сумму, в итоге превышающую его зарплату на минимум пару-тройку нулей в конце, Мёрфи Уильямс на мгновение завис.       Контракт, пять лет.       Обещания вернуться не было.       И прелестная подпись внизу мелким шрифтом: «Служба во имя человечества». Пф. «Бонус» без какого-то действительного бонуса.       Сумма хорошая, хрустящая в голове незримыми зелёными банкнотами, коих давно уже не было в мире, но раньше, когда ему было лет пять или шесть, он всё ещё мог вспомнить что-то, напоминавшее именно их — зелёные, блёклые, давно потерявшие свою сочность, но всё ещё хрустящие и шуршащие в руках слаще любых сладостей. То ли потому, что сладости были слишком дорогими и не так часто получалось их раздобыть, то ли по той причине, что юнец уже тогда понимал, что заняло ведущую роль в его грёбаной жизни.       Контракт на пять лет, но на деле — в один конец. Лишь обещание чека в конце каждого месяца, бесплатных пайковых наборов для Мэри, Кэлли и племяшки Зои, и… в целом, его это подкупило. Хотя, по сути, других вариантов у него всё равно не было.       Новая жизнь? К чёрту. Мёрфи слишком давно утратил интерес к утерянной мечте зажить по-нормальному после службы, слишком уж бесконечной, слишком уж страшной, бесчеловечной и мёртвой, и по-своему… мерзкой, пожалуй.       Ему нужны деньги. Еда для девочек. Крыша над их головами. А о себе он позаботится легко. И не в таком Аду бывал и вернулся, потеряв самую малость — пару миллиардов нервных клеток, да обзавёлся ранней сединой на висках. Пф. Пустяки.       Пять лет в крио проходят словно год. Слишком уж длинный миг, растянувшийся в спящем сознании словно бесконечно долгий, невозможно пустой и несуществующий сон — ощущение похлеще удара в морду после шота текилы без столь нужного кусочка лайма. Первая мысль, когда Мёрфи проснулся? Кроме банального «где я?» и «какого хрена?» — «можно ли считать контракт уже закрытым?»       Глупая шутка, хотя мужчина всё же позволяет себе короткий смешок, когда какой-то из медиков расстёгивает ремни на его всё ещё вялой тушке; на странный звук тот реагирует подозрительным взглядом, вопрошая, всё ли с лейтенантом в порядке, и тот отвечает лишь коротким кивком. В порядке. Всё просто, блять, замечательно. Если кома для него естественное состояние последние лет -дцать.       Ощущение невесомости, неприятный ком в глотке с привкусом металла и соли, и Мёрфи почти не замечает, как в долгих, таких же мутных как и весь пятилетний сон, видениях он оказывается в шаттле. Вокруг? Такие же, как он, идиоты, подписавшие смертный приговор ради «кучи бабла». Хотя, всё же, может кто-то из них и жаждал оказаться здесь, уповал сражаться за «правое дело», за людской род, дабы человечество сумело наконец спастись от неминуемого уничтожения!..       Или, как там в тех пропагандистских роликах говорили?       И всё же, во время полёта взгляд ненароком зацепится за пейзаж по ту сторону иллюминатора; за эти бесконечно высокие деревья, густой туман, слишком уж похожий на разлитое в лесу молоко, поглотившее собой всё обозримое и сокрытое от людского взора, за мелких птиц, или… Чёрт, Мёрфи совершенно не может вспомнить, как этих тварей называли на предварительной лекции перед полётом. Какие-то там птероны, или…       Да какая, собственно, разница? Он давно потерял человеческий образ, как и морально-этический кодекс. Про честь и достоинство даже говорить не стоит. Эти понятия давно перестали иметь ценность в их мире.       Важно, как блестит в дневном свете их лиловая шкура, исчерченная узорами чёрными и золотыми, как сверкают тёмные клыки в мгновения, когда твари раскрывают свои пасти и издают звеняще-громкие, рычащие вопли, как их крылья, крепкие и наверняка невозможно лёгкие, скользят в воздухе, удерживая столь изящные, худые тела… Они прекрасны, и мужчина не может оторвать от них взгляд. Свобода. Чужая. И от этого до жути горько, до боли в зубах от крепко стиснутых челюстей, до жжения где-то там, под тонкой оболочкой глаз, до тянущего осознания собственной безнаказанной глупости и… Отчаянной жалкости по сравнению с этими глупыми Пандорскими пташками.       Уильямс медленно осматривает шаттл, кислородная маска болтается на шее мёртвым грузом. Он помнит о том инструктаже: мёртвый воздух, богат СО2, бла-бла-бла, скорая смерть… Морпехи не боятся смерти. Но он всё равно будет следить за целостностью защитного стекла и прорезиненных прокладок тщательно и неустанно, дабы обычная вылазка за периметр не окончилась его неожиданной, но такой предсказуемой и болезненной кончиной.       — Первый раз здесь? — раздаётся из-за спины чей-то голос, и Мёрфи неловко оборачивается, ища взглядом того, кто задал столь глупый вопрос. То новобранец, совсем юный, желторотый птенец, и мужчина не может до конца осознать, что такой как этот мальчишка забыл в шаттле, летящем к скорой смерти. И кто его сюда допустил?..       Он совсем молодой, скорее всего наврал про возраст, а рекрутёр и плевать хотел, поставил штамп и отправил мелкого придурка на гибель.       Выглядит парнишка так, будто только-только прошёл подготовительный лагерь, да подписал контракт; волосы чёрные, короткие, глаза умные, искрятся восхищением и надеждой.       Глупый, глупый парнишка, совсем как утёнок, оказавшийся в пасти лисы, и теперь?.. Пути назад нет. Ну не выпрыгнет же он из шаттла на ходу, когда осознает, что каждая тварь за периметром Адских врат только и желает, что вырвать ему глаза и сожрать их на десерт.       — Да. Как и все здесь, — буркнул Мёрфи в ответ, отвернувшись в нежелании продолжать странную беседу. Но незнакомец лишь с широкой, белозубой улыбкой продолжает, обнадёженный, что хоть кто-то поддержал его бессмысленный монолог. Свободные уши, да?       — И я! Это место… Я так много читал о Пандоре перед полётом. Вот вы знали, что уровень диоксида углерода превышает таковой на Земле больше чем в 20 раз?       — Да-да, слышал… Умереть можно через десять минут, всё такое-, — от бесперспективного разговора уже сейчас появляется шум в ушах, пропадает резкость в глазах и начинает болеть голова. Мысли возвращаются к упаковке таблеток, запечатанных и запрятанных где-то на дне рюкзака, и мужчина чуть стискивает зубы, выдавливая в ответ болтуну вежливую, снисходительную улыбку в уголках рта.       — А ещё, кстати, вон те твари снаружи — это тетраптероны. У них четыре крыла, вон, видите? И морды желтоватые, а способность сжатия челюстей выше, чем у бенгальского тигра-…       Мёрфи еле слышно, почти благодарно, выдыхает, когда монотонный, грохочущий гул двигателей шаттла стихает, а громогласный и столь привычно жёсткий голос старшего по званию объявляет посадку. Движения быстрые, выверенные, чёткие — и маска оказывается на лице ровно за пару минут до сдвига гермодвери, с тихим шипением затворов и системы разгерметизации открывающей вид на серый бетон, колючую проволоку и множественные человеческие фигуры на всей территории Адских врат.       Наконец-то болтовня стихает, и в голове больше нет ощущения тяжести, возникшей в виде столь родной пульсации в висках. Шагать нужно быстро, это всё знакомо, это всё уже давно часть его жизни, предсказуемой и опирающейся на приказы — шаг в шаг, нога в ногу, мерный гул крепких кирзачей по стальному полу шаттла. Это то, что он знает. То, что знакомо. То, что безопасно.       Быстро обогнуть странного морпеха на коляске — и кто его сюда допустил?..       По странному стечению обстоятельств, этот вопрос возникает в его голове уже второй раз с начала дня. Как там было в той шутке? Если б за каждый подобный этому вопрос мне давали бы доллар...       Быстро вытягивает наушник из нагрудного кармана, и уже через пару мгновений мелодия наполняет разум, чуть нервный, взъерошенный ненужной болтовнёй и мыслями о скорой смерти как минимум одного из солдат, с которыми Мёрфи, добровольно или нет, но познакомился.       «Ах, взгляни-ка на это свеженькое мясцо!», от этих слов у него неприятно, липко тяжелеет в груди, тошно до привкуса горечи во рту. Взгляд ищет того ублюдка, кто не сдержал своих грязных мыслей, — солдат с прозрачным респиратором на морде, в руках крепкая винтовка, блестящая чёрным боком, будто ручная гадюка, а бритая лысина блестит в свете Пандорского «Солнца», словно начищенные сапоги.       Не заострять внимание, пока не узнает того чуть получше. В опасной ситуации, когда не известен даже конец одного только этого дня, — лучше быть умным и тихим, чем громким и тупым. Такие обычно подыхают первыми, будь то от шальной пули или, если подумать уже о Пандоре, от клыков какой-то твари.       Хотя…       Мёрфи кидает быстрый, скользящий взгляд на бритого солдата.       Ну если этот тут выжил? Наверное, всё не так уж и плохо…       Уже в стенах базы, их небольшой, ровный строй распускают. Вольно. Можно идти куда хочется, куда сказано начальным приказом или куда требовали по контрактному письму. Но большинство — Мёрфи в том числе — идут к кафетерию. Не потому что голодные, хотя пять лет в криосне действительно заставили аппетит разыграться, но причина всё же другая. Инструктаж по безопасности, «лектор» — полковник и начальник охраны Адских врат, небезызвестный Куоритч, Майлз. Солдат с оскалом волка и глазами мертвеца, от чьих рук, судя по слухам, отправилось в мир иной с пару десятков сотен враждебных тварей.       Большинство и не думает о самом наполнении этой «лекции» — они хотят заработать баллов перед новым командованием до того, как дело дойдёт до основной заварушки. Мёрфи их не критикует, конечно нет. Кто бы не хотел заполучить на своей стороне одобрение того, кто, скорее всего, нагнёт и учёных, и даже Селфриджа с его бесконечным бормотанием о дорогих серых камушках?       О «главе» Адских врат они были наслышаны уже сразу как сошли с борта «Валькирии», смотрящие по сторонам словно дети, не до конца осознающие тяжесть и сложность ситуации, в которую попали. Шутили друг с другом, перешёптывались, насколько плотные респираторы позволяли этот шёпот слышать, смеялись, пока командиры не слышали.       Цирк на костях, не иначе.       Но там, когда все расселись послушными псинами по местам у стальных длинных столиков, когда каждый пристально наблюдал за полковником, идущим меж рядов, словно готов был сразиться с самим Господом Богом, — дыхание затаил даже Мёрфи.       — Вы больше не в Канзасе, дамы и господа, — раздался голос Куоритча — ровный, хрипловатый, низкий голос человека, что смеялся Смерти в лицо, не боясь наказания от неё, и это завлекало. Очаровывало, будто мгновение взгляда в бездну и жаркое ощущение адреналиновой вспышки в крови, когда бездна начинает глядеть в ответ.       Среди офицеров в первой линии, у огромного окна во всю стену заметен тот самый, лысый, и на лице больше не видно наглой ухмылки или взгляда, искрящего холодной издёвкой. Тот улавливает взгляд капитана, и что-то блестит в его глазах, будто нечто между осознанием и распознанием знакомых черт. Виделись, да-да, ты не ошибся.       Мёрфи спокоен. Холоден даже. Игнорирует чужие искорки, наблюдает пристально за полковником, что идёт меж рядов и продолжает свою бесконечную речь, в которой действительно есть что-то полезное. Руки скрещены на груди, взгляд немигающий, расслабленно-безразличный; эффект криосна постепенно исчезает, сознание становится чётче, нет прежней затуманенности, и вроде бы даже действия не ощущаются настолько рефлекторными и верными бесконечным годам службы. Он вспоминает ту лекцию, болтовню учёных о флоре и фауне, «прекрасных в своей невинности», если двойной набор зубов змееволка или ядовитая пыльца скорпионового чертополоха напоминает хоть что-то о невинности.       Лекция заканчивается так же незаметно, как началась — гулким приказом полковника расходиться, что уже отложился на подкорке и не ощущается как что-то особенно громкое или нарушающее мысли, бушующие и роящиеся в голове, будто бесчисленные пчёлы. Но это всё равно более или менее стабильный исход, достигнутый лишь благодаря тихой, почти незаметной музыке в одном мелком наушнике.       — Смотри куда прёшь, — буркнул кто-то мимоходом, толкая мужчину плечом; жаркий рефлекс оттолкнуть в ответ гасится под привычной ледяной корочкой уважительного спокойствия. Только дыши. Опять этот бритый. Взгляд наконец мелькает к нашивке на оливкового цвета куртке. «Капрал Лайл Уейнфлит».       Забавное совпадение…       — Доброго вечера, капрал, — оторвав взгляд от надписи говорит наконец в ответ Уильямс, его голос мягкий, улыбка доброжелательная. Пусть и неживая, искусственная, будто вылепленная на лице глиняной куклы.       Хороший солдат должен оставаться таковым даже если раздражён и стоит напротив идиота, которому так и хочется врезать по морде. Просто успокойся, дыши, лицо холодное и чуть безразличное, спокойное, разум держи тихим, а слова — вежливыми.       — Капитан Мёрфи Уильямс, — представляется, как полагает протокол. И похуй, что солдат напротив него ниже рангом, похуй что не офицер. — Мне доложили, что я сопровождаю Вас в охране учёных, работающих в проекте Аватар. Верно?       Мужчина напротив умолкает. Тонкие губы растягиваются в оскале, издевательском, добродушном со знаком минус, едком, будто капрала заставили сожрать лимон прямо перед лицом Куоритча, сказав, что если поморщится, то будет разжалован в рядовые.       — Так-так… Вежливый и пунктуальный. Такое не часто здесь встретишь, Мёрфи, — неформальное обращение. Режет ухо, учитывая то, как должен следовать разговор исходя из правил, прописанных в бесконечных бумагах и выжженных, будто клеймо, на внутренней стороне черепа каждого морпеха. — Да-да, всё правильно. Давай начнём с начала: я в отряде главный. Первый в цепи командования по защите учёных. Ты — меня слушаешь. Усёк?       И прежде, чем Мёрфи успевает ответить, — ступает на шаг ближе, влезая в пространство мужчины, словно владел каждым миллиметром земли в Адских вратах.       Уильямс делает незаметный шаг назад. Неприятно.       Уейнфлит мельком кидает резкий взгляд на него. Заметил, но решил отложить издёвку на более долгий период, раз уж теперь они работать вместе будут.       — Завтра первый тренировочный вылет. Не облажайся, дорогуша, — слова звучат словно яд с чужого языка, словно тяжёлый удар, призванный вывести из равновесия, но лейтенант лишь выдыхает сквозь зубы и улыбается вновь, кивая послушно. — Только не тащи с собой мёртвый груз. И под мёртвым грузом я твою рыжую шевелюру имею ввиду. Выглядит как чёртов маяк для лесных тварей.       — Ты поэтому лысый?       На мгновение, в коридоре у кафетерия, где прежде была лекция, повисает тишина. Не сдержался — как и не сдерживает лёгкой издевательской капли ухмылки в уголках рта: небольшая достаточно, чтобы быть замеченной, но не настолько широкая, чтобы стать причиной написанного в первый же день рапорта на его имя о неподходящем поведении в сторону товарищей по оружию.       Эта самая ходьба по острию лезвия того, что было позволено, и откровенного нарушения протокола было, как кто-то мог сказать, если бы знал Мёрфи достаточно хорошо, частью его немного ублюдской натуры, легко и умело скрываемой под послушанием, острым умом, преданностью, безразличием на лице и взглядом, что смотрел прямиком в твою душу.       Лайл резко выдыхает, шумно, и в глазах мелькает что-то опасное, что-то тяжёлое и достаточно грубое, чтобы напоминать прелестные слова «а не пойти ли-ка тебе н-».       Забавный.       — Умная морда для офицера. Мило. Очень мило, — рычит наконец-то он с ядом, и Уильямс мысленно сдерживается от едкой ремарки в ответ. — А я-то уж думал, что ты сохранишь свою вежливую мордочку и будешь кивать «да, сэр» всю нашу прогулку по Пандоре. Я сбрил волосы, потому что проиграл Труди в споре, включавшем в себя бутылку текилы и забег в АМП. Жалко было. А сейчас?       Он делает новый шаг вперёд, уверенный, грубый, намеренно влезший в пространство капитана, будто не боясь последствий, будто зная, что ничем ему такая фривольность не грозит. А вспоминая, как Уейнфлит стоял среди офицеров, пока Куоритч болтал о банши, костях На’ви и том, как за забором их точно не ждёт светлое будущее, — вполне могло оказаться так, что для бритого капрала это действо и в самом деле пройдёт без проблем.       Лайл почти рычит мужчине в лицо, и запах кофе, табачного дыма, машинного масла и дешёвого шампуня ощущается особенно сильно. От него пахнет потом и яростью пса, готового вгрызться в чужое горло.       Мёрфи морщится всего на долю секунды, но шаг назад делать не спешит, стоя на своём даже когда внутри всё клокочет, а в ладонях так и бурлит жажда стереть наглую ухмылку с чужой морды.       — Лысый, потому что это удобно, практично и тактически верно. Никакой ублюдок не схватит — чего уж не скажешь о твоей швабре. Люблю, чтобы моя голова была мягкой и гладкой, как звук от выстрела из автомата, который я нацелю тебе в голову, — внезапно, он делает шаг назад и с абсолютно издевательски-сладкой улыбкой смеётся: — Да и девочкам нравится. Но ты не бойся. Может и на твою шкурку позарится какая-то местная красотка. Но шутка смешная, это да…       И когда, казалось бы, спокойствие, повисшее на мгновение, разбивается в ту же секунду — на лице капрала вновь вспыхивает выражение крайнего раздражения вкупе с пренебрежением, будто перед ним стоял не проженный службой капитан, а жалкий рядовой, решивший взбрыкнуть перед начальством.       Лайл улыбается криво. Зло. Бросает через плечо короткую фразу прежде, чем окончательно удалиться, оставив Мёрфи стоять в коридоре, прогоняя в голове его слова в попытке узнать, можно ли считать те за прямую угрозу, не позволяя маске холодного безразличия соскользнуть с его лица.       — Посмотрим, кто завтра на вылете будет смеяться, когда какой-нибудь змееволк сорвёт у тебя с черепа скальп.       Лучше было быть тихим и умным, да, Уильямс? Отличное начало первого дня.       Просто, блять, офигенное.