Взаимное влечение

Ненавижу тебя. Такая фраза обижает при условии, что её говорит человек, который по-настоящему дорог тебе, любим тобою, а Поттера я тоже ненавижу, и слова его пусты. В Большом зале за трапезой он поглядывает на меня, и в его взгляде читается лишь одна мысль: «Ненавижу». И я тебя, верь мне. В коридорах, когда мы сталкиваемся вроде как случайно — по крайней мере, мне хочется на это надеяться, — он продолжает меня ненавидеть. Ненависть просачивается через него, пулей летит мне в сердце. Воображение играет со мной — и вот мне уже кажется, что я мёртвым телом падаю на пол, истекая кровью. Но мне достаточно лишь вздохнуть, чтобы собраться с мыслями, подойти ближе к Поттеру, взглянуть на него сверху вниз и язвительно, так, как он ненавидит, сказать: — Минус десять баллов с Гриффиндора. Было бы славно, мистер Поттер, если бы вы ознакомились с нормами внешнего вида для студентов. Завяжите галстук. В ответ лишь взгляд исподлобья и тихое шипение: — Ненавижу. Я хмыкаю и ухожу. Да, я знаю, и это взаимно, не сомневайся. На уроках он то ли притворяется мёртвым, то ли действительно сдох — мне почти всё равно, я же его ненавижу. — Поттер! Он поднимает голову с рук, на лбу красное пятно, а глаза заспанные. — Ваше эссе уже готово, я полагаю, — спрашиваю я. — Нет, — дерзит он. — Не удивлён. Минус двадцать очков. Весь курс стонет от потери баллов, а я смотрю на губы мальчишки. «Не-на-ви-жу», — проговаривает он полушёпотом. Я кривлю губы, складываю руки на груди, вздергиваю бровь и спрашиваю: — Повторите, пожалуйста? Ученики переводят взгляд то на него, то на меня. Он хмыкает и, театрально разводя руками, с притворством говорит: — Я сказал, что очень люблю вас, сэр. — Я ужасно польщен и смущен, но… Я выслушаю вас после занятий, а сейчас вы лишили свой факультет ещё десяти очков за игнорирование урока в пользу личных дел. Отработка в восемь. Он вновь стреляет в меня своей пулей ненависти. На этот раз прямо в голову, чтобы наверняка. На отработке он медленно чистит один котёл, а по истечении времени, не домыв, бросает туда тряпку, недовольно зыркает на меня, кривится и, не прощаясь, уходит, всем видом показывая, как ненавидит меня. Он ненавидит меня и на каникулах. Когда меня заставляют сидеть с ним на Гриммо, 12. Мол, Северус, мальчик мой, Гарри явно не слишком хорошо себя чувствует, он сильно изменился после победы. Нельзя оставлять его одного. Как же жаль, многоуважаемый директор, но со мной Поттер будет чувствовать себя намного хуже, чем «не слишком хорошо». И Поттер с этим полностью согласен. Он ненавидит меня, кажется, ещё больше — меня и своего эльфа, который оказался достаточно умным, чтобы рассказать, что этот идиот стремится опустошить винный погреб, как делал это в своё время его крёстный. Погреб я закрываю, с Поттера не спускаю глаз, да и он не пытается больше повторить свои попытки спиться. Он ненавидит меня с новой силой, когда я нахожу его в баре не так уж и далеко от дома. Он ненавидит меня, пока я его, пьяного, матерящегося и кричащего на весь белый свет о своей ненависти, за шкирку тащу домой. Ненавидит, когда я затаскиваю его на второй этаж и, стянув обувь, бросаю на кровать. Он ненавидит меня, когда нетвердо поднимается и смотрит на меня мутными глазами. Он ненавидит меня, когда подходит медленно, хватает за ворот и целует, ненавидит меня, когда мы судорожно стягиваем одежду в перерывах между яростными поцелуями. Ненавидит меня, когда, выгибаясь, кончает… и я за ним — и тоже его при этом ненавижу. Поттер ненавидит меня, когда мы лежим, голые и липкие, в тёмной комнате, пытаясь отдышаться. Ненавидит, пока молча смотрит в потолок и пока я с презрением рассматриваю плакаты. Он сам мне об этом говорит: — Ненавижу тебя, Снейп. А потом мы молчим. Я накрываю локтем глаза и вновь перевожу дыхание. — Один раз для тебя так сложно? — хмыкает Поттер прямо над ухом. Я убираю руку и смотрю на него, как на имбецила, коим он, конечно, и является. — Тебе мало? — Мало, — отвечает он резко и нахально, уже утягивая в новый поцелуй и закидывая на меня ногу. Он кусает мою губу, царапает плечи, делает всё, чтобы мне было больно, чтобы я понял, что он меня ненавидит — не более. Хватаю его за волосы, тяну от себя, чтобы напомнить, что я его, как бы, тоже ненавижу, и возвращаю к поцелую. Мы вновь возбуждаемся. И если со мной всё понятно — Поттера я, может, и ненавижу, но задница у него на «Превосходно», — то сам идиот, что очевидно, мазохист. — Ненавижу больше всего на свете, — загнанно дыша, говорит он. Я вновь тяну его за волосы и затыкаю рот поцелуем. Он кусает губу слишком сильно. До крови. Неплохо. Получает оздоровительную пощечину и хмыкает, седлая меня; взмокший и возбужденный, заводит руку за спину, направляет член и садится до упора. Облизывает губы, приоткрыв глаза, и смотрит на меня своим пьяным, но уже не от алкоголя, взглядом. — Больной придурок, — выплевываю я, хватая его за зад и двигаясь быстрее. Он стонет — громко, сладко. Наклоняется ко мне ближе, оставляет поцелуи-засосы на моей шее своими дьявольски мягкими губами. Эта нежность хуже пытки. Потому что сложно. Сложно не поддаться. Не забыть бы, что я его ненавижу. Хмурюсь. В нос мне неожиданно прилетает кулак, и, пока я отхожу от боли, Поттер прижимает мои руки к кровати над головой. Мы молчим, комната наполнена только сбитым дыханием. Он тоже хмурится. — За что ты меня ненавидишь? — шипит он, наклоняясь близко к моему лицу. Я продолжаю молчать. — Я тебе ничего плохого не сделал, — уже тише и спокойнее. — И после чёртовой войны извинялся бегал. А ты меня послал… туда, где я, будем честны, нахожусь сейчас. Он двигает бёдрами. Я выгибаю бровь. — Извинись. — требует он. — Нет, — отвечаю резко, улыбаясь кончиками губ. — Извиняйся, я говорю, — Поттер отпускает мои руки, упирается своими мне в грудь и продолжает двигаться. Медленно, дразняще. Рявкаю: — Извиняться не буду. У нас всё взаимно. И меня эта ненависть… — уголок моих губ дергается вверх, пока я скольжу взглядом по его торсу, останавливаясь на глазах, — пожалуй, устраивает. Мы снова целуемся, яростно. Поцелуи наши жестоки, наполнены не любовью, а злостью. Он двигается быстрее, постанывая мне в рот, вызывая дрожь в теле. Нахал. Отрывается от моих губ, и мы снова громко дышим. Сверлит во мне дыру взглядом — впрочем, я делаю то же самое. — У нас взаимная, видимо, не только ненависть, — хмыкает он. И продолжает качать бёдрами мучительно медленно. Поттера хочется. И пока непонятно, чего именно. Трахнуть наконец как следует или придушить? Выбрав меньшее из двух зол, я переворачиваю Поттера под себя, одной рукой сжимаю его бедро, второй — член, и начинаю дрочить, вбиваясь в него, вытрахивая стоны. Поттер выглядит потрясающе. В тёмной комнате, освещённой лишь тусклым светом луны, его кожа поблескивает от пота, он, весь красный, покусывает губы, жмурясь и отворачиваясь. Я ловлю себя на мысли, что смотрю на него не отворачиваюсь и не моргая — лишь бы запомнить его… Оба мы кончаем. Я падаю рядом. — Скажи своему домовику, чтобы воды принес. — Нет, — отвечает Поттер, — его я, пожалуй, люблю. Он единственный, кто у меня есть. Вдруг его удар хватит? А тебя я ненавижу. Я долго и молча смотрю на него. В голове пусто абсолютно. Поднимаюсь с кровати. — Ты куда? — спрашивает Поттер. — За водой, тебе принести? — Надеюсь, ты ей поперхнёшься, — отвечает он, и я хмыкаю. Поттер призывает эльфа, просит у него воды, а у меня — вернуться. — Три раза будет проблематично, — говорю я, неспешно возвращаясь. Мы пьём воду, поднесённую эльфом, который в зоне видимости так и не появляется — видимо, хорошо воспитан. Я ложусь на живот, Поттер придвигается ближе и выводит узоры на моей спине. — Ненавижу я тебя, как же я тебя ненавижу, — говорит он. — Я тебя тоже.