Пепел святыни

      Старые, прогнившие половицы разрушенной святыни сопровождали каждый шаг наместника небес. Архангел ступал по древним доскам медленно, практически церемониально, словно отчаянно надеясь дать время уйти другому визитеру.       

Шаг. Второй.

      Пальцы правой руки, привычно сжимающей рукоять клинка, пульсирующего в такт внутренней силе, вздрогнули — слишком уж легко в этом месте представлялось, как металл прорежет плоть. Как кровь окрасит гнилые доски, а воздух наполнится металлическим смрадом. Крылья подрагивают в такт никогда не жившему, но от чего-то отчаянно стучавшему сейчас сердцу, заставляя неуютно чувствовать себя живым и смертным.              Вдох. Воздух в этом месте был затхлым и напитанным страданием, точно последний крик на скотобойне. Сырость и плесень, спрессованные течением времени практически стерли псалмы, которыми были испещрены когда-то светлые стены. Сладковатый запах гниения смешивался с чем-то по-настоящему тошнотворным, ставая следующим фимиамом этого места. Микаэль втянул его в лёгкие и сжал челюсти так сильно, что на скулах заходили желваки.              Ставница медленно приоткрылась, издав пронзительный стон, напоминающий последний вой умирающего зверя. Многочисленные витражи, когда-то озорно разрисовывавшие помещения своими цветами, были усеяны бурыми кляксами напитавшись кровью невинных жертв культистов и солнце что вовсю светило за пределами здания окрасило все в яркий, до боли пронзительный алый.              И в свете, что обволакивал его фигуру, окрашивал кожу, даже перья крыльев в цвета жертвенной плоти он выглядел не архангелом — палачом. Рука то и дело подрагивала у эфеса, будто тело опережало мысль и уже было готово к последующей битве.              Каменные своды давно не чувствовавшие заботы прихожан дышали хладом погребенных душ превратившись в наземный могильник. Влажные стены словно сжимались в такт чему-то более зловещему, став извращённым подобием утробы, где святому не было места.              Здесь в полном покое, бережно укутанная силой простиралась тьма, из года в год пропитывающая землю. Здесь умерли молитвы, мечты и вера. И оживший мрак, приткнувшийся в каждом углу дышал этим всем. Он ждал. Смотрел жадно, как изнуренный хищник смотрит на беззащитную жертву. Его создатель тоже ждал. И они дождались.              Микаэль наконец дошел до главной молебной и застыл в проходе не веря глазам. В середине зала, прямо на алтаре восседал Малек, даже не потрудившись повернуться лицом к своему посетителю. Расслаблено, закинув ногу на ногу, он легким движением пальца оглаживал щербатую трещину на древней святыне. Треснувший витраж впереди ловил его силуэт и рвал отражение на куски: лицо, раздвоенное светом и тенью, казалось иконостасом из самой лжи.        — И ты снова пришел, дорогой Микаэль. И снова ты вооружен против безоружного меня, — в голосе ни угрозы, ни недовольства, лишь тень насмешки над предсказуемым действием. По лицу демона скользнула откровенно паскудная ухмылка, и он перевел взгляд на темное, будто замыленное отражение ангела чуть дальше его собственного.       — А ты снова прячешься за стенами храмов как настоящий трус, — скрипнул зубами Микаэль, едва сдерживаясь чтобы не покончить с этим фарсом. Малек был безоружным, сидел расслаблено и спиной к нему. Хватило бы рывка ускоренного крыльями, чтобы снять его голову с плеч, но моральный компас держал вожжи управления бесперебойно. Он никогда не убивал безоружных, ни на войне, ни позже. Ему нужно было, чтобы это была битва, а не нападение.       —Я не прячусь. Я жду, — две фразы разрывают повисшую тишину, Малек прикрывает глаза словно вслушиваясь. После его слов остается лишь шорох ангельских крыльев который в той тиши звучит до ужаса неуместно.              — Кого? — голос Микаэля едва не срывается в хрип и поэтому он ограничивается лишь коротким, рубленым вопросом.              —Тебя.              Тишина повисающая за этим словом бьет наотмашь. Малек немного откидывается, назад опираясь на вторую руку словно подставляясь кровавому свету, впитывая его благодать. Первая же до сих пор оставалась у трещины алтаря, то невесомо порхая над ней, то вдавливая нежную кожу в острые края позволяя себя порезать, чтобы тут же регенерировать.              — Ты ведь знаешь, Микаэль, я никогда не вру. Говорить правду гораздо интересней ведь ее-то как раз никто и не ждет, — приоткрыв глаза, прародитель бездны смотрит вперед, наблюдая через призму стекла за неподвижным ангелом в тот самый миг раздираемым противоречиями. — Ты ведь помнишь первый день трагедии в садах забвения? Тогда, когда повстанцы, желающие снова присоединится к Азраэлю прорвали небесные путы? И кто-то слишком беспокойный спугнул их с курса, а они ворвались в школу, чтобы учинив там погром скрыться в лабиринте чтобы никогда от туда не выйти? — тишина была плотная, густая. Напряжение, исходившее от неподвижного ангела казалось можно было потрогать руками.        — Несчастный случай, никто не пострадал ни ученики, ни преподаватели, — рыкнул Микаэль чувствуя себя с каждым мгновением разговора все хуже. Его собеседник же словно играя находил самых болезненных сердечных демонов, чтобы потом вписаться в пляс вместе с ними по израненной вековыми ограничениями душе, а тема повстанцев Азраэля так и вовсе была чересчур личной. Чересчур болезненной, веками гниющей в недрах сознания.       — Ц-ц-ц. Вот так новость, — деланно удивился Малек даже распахнув глаза и приподняв брови. — И никто не вспомнит трех непризнанных что на свою голову пошли к статуе равновесия и были просто сметены сбежавшими в пыль? Не успев даже распробовать жизни на небесах, бедолаги отправились в небытие. Кстати, о непризнанных, тебе никогда не казалось это название излишне жестоким? Не признанные ни небесами, ни адом. Смертные, участь которых сведется к становлению младшим клерком или мальчиком на побегушках могут с самого начала оценить радушие бессмертных ставящих их ни-во-что, — нараспев закончил демон резко перескакивая с темы на тему.       — Бред, — рублено, бескомпромиссно.       —Ай-я, дорогой Микаэль, и опять ты пытаешься убедить себя больше чем меня. Я даже завидую Шепфа, взрастить таких слуг это надо уметь. Он не думал дать парочку уроков аду? Я бы пришел, — Малек нахально задевает Создателя не страшась ни капли.              Вдох. Одно пропущенное биение сердца и меч падает на пол со звонким стуком, не выполнив своей роли, а архангел срывается с места за мгновение появляясь около Малека, а его рука сжимается на хрупкой шее. Переломить ее – хватило бы одного движения, но вместо этого он шепчет срываясь на рычание:              — Возьми свои слова обратно. Ты ничего не знаешь ни о небесах, ни о том, что происходит там, — но демон обмякает в руках святого, поднимает руки в беззащитном жесте и игриво смотрит в их отражение находя глаза архангела. По тонким губам ползет змеиная усмешка так и говорящая: «Давай, Микаэль. Ты пришёл за этим. Одно движение и более не будет правды. Будут враги и друзья, как тебе велит хозяйская рука».              —Я хозяин своих слов, дорогой Микаэль, и если я что-то говорю, то я уверен в том что это правда, — мурлычет Малек с удовлетворением чувствуя как пальцы накрывающие горло дрогнули когда он заговорил вновь. Создание господа мечется в агонии чувств.              Пальцы на чужом горле горят, чувствуя тепло кожи и руку хочется отбросить просто нестерпимо, но нельзя. Иначе враг снова растворится в тенях, исчезнет как первая роса летним утром, чтобы продолжить сеять зло и разруху.              Отбросить невозможно и переломить шею безоружного противника кажется падением в бездну. Принципы и ненависть мечутся, не находя выхода в текущей ситуации. Напряжение в мышцах растет, достигая своего апофеоза. Пальцы сжимаются чуть крепче, стараясь не замечать бархатистости кожи в глубине души зная, что это воспоминание останется клеймом на обратной стороне век.              Нежный, полный невысказанного ожидания чужой вздох в этой обстановке кажется настоящим святотатством. Грехом настолько сильным, что Микаэль теряется на мгновение, но этого Малеку хватает чтобы со всей наглостью откинуться на чужую грудь, приподнимая подбородок и полностью открывая шею. Раскрывая себя полностью, оголяя уязвимое место так легко, словно это было сущим пустяком.              По загривку плотным табуном бегут мурашки. Святая энергия клубится внутри, холодит кончики пальцев, просвечивает фаланги, готовая вырваться по одному мановению руки обхватывающей чужое адамово яблоко. Высвободить праведный огонь, сжечь, избавить мир от страданий связанных с ним. Голубые глаза встречают любопытный взгляд в темноте витражей.              —Ну же, Микаэль. Всего одно движение и ты покончишь с этим, — дьявольский шепот ударяет молнией в саму суть. Два варианта. Две развилки событий. И ни одного, при котором он останется верен себе.              Малек лежит на чужой груди, как на самой удобной перине, дышит полной грудью не страшась ни капли и практически мурлычет от всепоглощающего довольства когда ощущает как в изгиб шеи утыкается чужая голова, по плечам раскидываются белоснежные пряди, а за этим следует чуткий, дрожащий вздох, полный уязвимости.              —Не могу, — бледные пальцы дрожат от невысказанных эмоций, лишившись воли, соскальзывают с горла, мимолётно, словно прощаясь, оглаживая кадык. Они цепляются за распахнутый ворот чёрных одежд, но и там не находят силы удержаться — лишь бессильно падают меж ключиц, как крылья, которым запретили ход на небо. — Не могу, — в эти два слова уместилось всё: горечь, мольба и беззвучное признание поражения. Словно праведник взмолился пред господом. Словно жертва покаянно сложила голову на плахе.              Что именно архангел «Не мог» Малек не уточняет. И так знает, ни к чему лишние разговоры. Наконец, впервые за их разговор он поворачивается к своему собеседнику лицом. В этих движениях нет ни театральной торопливости, ни хищной резкости, лишь потусторонняя грациозная размеренность. Руки до этого неподвижно лежавшие на алтаре скользят по чужой спине обещая сберечь. Защитить. Удержать.              В его руках ангел держится скованно, зажимается словно ожидая что его в следующий миг окоротят, оттолкнут. Но Малек лишь помогает устроиться в сгибе своей шеи, поглаживает напряженную словно в ожидании хлыста спину и наблюдает за безвольно поникшими, раскинувшимися на грязном полу, крыльями.              Как у раненной птицы.              Но даже если крылья сломаны птицы все еще смотрят в небо, ходя по земле. В моменты грусти, опасности и радости смотрят в облака желая вернуться. Ядовитая в своей сути ирония.              Его ладони ложатся на лицо архангела. Холодные, но удивительно бережные пальцы поднимают голову Микаэля, заставляя встретиться взглядом. Бесстыжая, горящая темнота из удивительно светлых глаз смотрит в бездонные озера святости и вот в церковной тиши звучит голос, тихий, почти ласковый, но выворачивающий внутренности не хуже любого удара.              —Можешь, Микаэль, но не хочешь, — спокойные слова, которые были произнесены таким будничным тоном ощущаются тяжелой пощечиной, от которой лицо должно было мотнуться в сторону. Приговором и откровением одновременно. Они не оставляют Микаэлю ни-че-го. Ни оправдания, ни защиты, в которой его «не могу» не рассыпалось бы пеплом по каменным плитам.              Мир более не удерживаемый стальной волей рухнул в пустоту, забрав с собой все. Мысли, надежды, стремления в один момент растворились в небесной лазури чужих глаз в которых тонул его собственный душевный излом. Малек притягивает его ближе и тело ангела подчиняется так легко, словно все уже давно было решено. Словно тело снова опередило мысли и пошло своим путем. Сильное тело способное сражаться насмерть днями напролет вытягивается, следуя за ведущим потоком, опирается на руки способные крошить камень и склоняется над чужим телом как грешник над священным Граалем с которого ему позволили отпить лишь раз.              А Малек словно издеваясь все отклоняется, тянет за собой, но не дает прикоснуться маня, однако, ничего не обещая. Оперевшись сзади на локти, он наконец перестает двигаться. Лёгкое движение — и ноги демона скрещиваются за ангельской спиной, запирая, сковывая, превращая объятие в смертельный капкан из которого не выбраться без желания.              Грудь архангела ходила тяжело, словно заново вспоминая, что такое дышать и это рвало непокорную плоть на части. А Малек ждал. Кротко смотря на Микаэля снизу вверх, с покорностью, которая грозила вонзиться отравленными клыками в шею, вырвать трахею и наконец, освободить бессмертный дух от тяжб служебных тысячелетий. В прохладных руках, удивительно нежных для своей природы было спокойно и безмятежно. Как озеру в безветренную ночь. За такие мысли Микаэлю хотелось умереть в ту же секунду, но познав покой, он не мог от него отказаться едва ощутив.              Он поднял голову, словно в бреду, встретился взглядом с глазами, в которых отражалась его собственная гибель. На миг всё замерло — даже сердце, даже время. Их дыхания смешались, создавая удивительно синхронный союз, и Микаэль потянулся ближе. Сам. Без направляющей руки. Признавая за собой право, не взлетать из черноты бездны, а сложить крылья и рухнуть в самый низ. В подставленные для него руки.              И наконец, он смог прикоснуться к губам напротив. Жадно. Отчаянно. Как путник заблудший в пустыне и припадающий к источнику, который должен его отравить. Горький, обжигающий вкус собственной смерти оказался до упоения сладок.              Малек не отвечал сразу. Позволял к себе прикасаться, позволял напирать, брать, но не проявлял ни капли инициативы. Ждал пока ангел сольется с мраком окончательно и лишь потом повел руки выше по лицу, вплел их в длинные светлые локоны, убирая их от лица.              Святое пламя, что все еще упрямо ревело в теле налегко смешивалось с дыханием бездны, что текло из чужих уст как ладан испускающий дым и уже нельзя было сказать кто из них чище. Пороки и святость перемешивались в них единою бурей и разлетались по частям создав, что-то третье, невыносимо неправильное, но от чего-то ощущающееся свободнее всего, что было в прошлом.       Демон принимал отчаянный напор, ни разу не пожаловался на то, что его сжали до хруста, не давая и вдоха сделать. Лишь массировал кожу головы подначивая продолжать, не теряя пыла. Подначивал раскрыться полностью, склонить голову перед бездонным озером былой лжи и увидеть свое отражение. Принять его существование.              Это был поцелуй отчаявшегося который собственными руками вырвал свое сердце и вручил его своему злейшему врагу. Это была последняя исповедь падшего, который еще мгновение назад мог спастись, но по своему желанию захлопнул пред собой дверь в небеса.              Поцелуй становился все яростнее, все тяжелее было держать себя в хоть каких-нибудь рамках, когда сознание двоилось, честь и достоинство распались на части, оставив после себя лишь пепел. Вскоре уже не было разницы, искал ли ангел спасения в демонических руках или хотел задушить свое отчаяние в чужих устах.              Тело рвалось вперед, хотя, казалось бы, куда дальше, а потом, в мгновение Микаэль понимает, что наваливается всем телом, прижимает демона спиной к холодному камню алтаря. За спиной трепетали крылья, плотной завесой закрыв алтарь от света, словно скрывая начавшееся святотатство. Мир потонул в полумраке, оставив ему совсем немного и в тоже время гораздо больше, чем он имел за всю свою бессмертную жизнь.              Малек же поддался легко, словно ждал этого момента с мгновения, когда ангел переступил порог молебной. Сейчас, лежа на хладном и твердом камне он выглядел на редкость умиротворенным. На миг он выглядел как агнец, добровольно растянутый на каменном жертвеннике — и от этой мысли архангелу хотелось кричать. Алтарь веками служивший свету, износившийся и расколотый забытием стремительно превращался в ложе, на котором родится падение. Принципов. Устоев. Святого.              Микаэль едва заставил себя оторваться от чужих уст на прощание, лизнув нижнюю губу и застыл в трансе увидев, как тонкая ниточка слюны, соединявшая их прервалась, когда он поднялся слишком высоко. Пальцы способные раскрошить камень нерешительно застывают у металлической пряжки ремня.              —Любуешься? — Малек ловит взгляд Микаэля, смотрит на него с игривой нежностью которую хотелось смять. Заставить замолчать. И ангел сжимает пряжку ремня, кроша ее в щепки. — Такой нетерпеливый, — переливами церковных колокольчиков засмеялся демон, выгибаясь в пояснице, помогая снять с себя штаны.              Остатки одежды опали с холодного камня с тихим шелестом последних осенних листьев. Тело демона словно подтверждая суть своего хозяина было прекрасным в своем первозданном соблазне. Нетронутая алебастровая кожа была нежнее первых облаков, а литые мышцы чувствовались при каждом прикосновении.              Микаэль узнавал это постепенно, сантиметр, за сантиметром изучая то, к чему по-хорошему никогда не должен был иметь доступа, и в эти моменты обычно послушное до выполнения малейших желаний тело становилось до смешного неуклюжим, топорным инструментом. Нетерпение закручивалось в воздухе, словно дым подожженной сигнальной ракеты.              Пальцы Микаэля грубые, нетерпеливые впились в бледнокожее бедро, сминая кожу каким-то животным, отчаянным порывом. Он не ублажал. Готовил, брал, вторгался со смехотворной яростью загнанной в угол добычи, сметая последние стопоры в голове.              Малек же скользнул рукой по каменной поверхности алтаря и найдя ранее уже известную трещину, вжал в нее руку позволяя порезать себя. Глубоко. Кровь хлынула ручьем. Металлический запах окутал пространство. Ангел застыл не понимая что произошло когда демон взял его руку что до этого уже по хозяйски раскрашивала бедро в оттенки синего и пролил на узкую, мозолистую ладонь свою кровь. Единственная догадка стукнула батогом. Горячая пошлость обожгла внутренности. Использовать кровь в качестве смазки. Грубо. Греховно. По-животному грязно.              Член въехал в подрагивающее тело резко. Сразу весь. Варварство, как не посмотри, но в этом ощущалось, что-то по-настоящему упоительное пока в сознании не грянула боль. Не его. Малека. Она отдавалась в собственном нутре болезненным спазмом когда демон издал короткий, прерывистый звук. Не хрип или всхлип. Скорее стон облегчения. Его бедра поддались назад насколько могли, встречая Микаэля на полпути резко, с видимым наслаждением.              — Да... — выдохнул Малек, и его пальцы впились в мускулистые бедра Микаэля, не останавливая, а направляя, требуя большей глубины, большей жесткости. — Вот так. Сбрось эти дрянные оковы которым ты дал имя своей добродетели. Выкинь и забудь.              Длинные ноги снова сжались вокруг архангела, сковывая, притягивая как можно ближе, не давая отступить. Каждый судорожный, болезненный толчок встречался податливой, всепожирающей волной ответного желания.              Малек не просто принимал. Он пожирал его ярость, впитывал его отчаяние, бушующую мощь и превращал это все в бесподобную картину мирского хаоса. В познание этого самого круговорота бесчисленных взлетов и падений. Каждый толчок отзывался эхом под куполом, будто сама святыня записывала их связь в летопись величайших ошибок, что видело мироздание.              —Они держали тебя в рабстве, дорогой Микаэль. Просто посмотри на то, как легко ты сорвался, стоило позволить себе чуточку больше чем ничего? — нежная усмешка слышится в каждом слове, когда Малек поднимает руки, огладив ангельское лицо, пачкая его своей кровью. Белоснежный, прекрасный, словно первозданный снег небожитель враз сделался и вовсе неземным. Словно в метели, посреди бушующей вьюги проклюнулись цветы мака, не взирая на безжалостную стужу.              Ясные, словно небо в безветренный день глаза божьего посланца потемнели, затянулись дымкой наслаждения, когда он перевел взгляд на демона под ним. Он ожидал увидеть все что угодно. Боль. Страдание. Насмешку и торжество. Однако встретившись глазами с тем, кто олицетворял все человеческие пороки, он увидел лишь экстатическую концентрацию.       Зрачки расширились, полностью поглотив доселе создававшие невинный ореол лазурные глаза, а губы растянулись в улыбке. Не в ухмылке или оскале, а именно в той самой, счастливой и обнаженной в своем восторге улыбке.              —Чувствуешь? — Малек сумасшедше прогнулся в спине, поясница выгнулась, как и шея создавая соблазнительные изгибы. Его голос стал выше, нежнее от частого, прерывистого дыхания. — Это свобода. Не в том, что правильно, а в том, что ты хочешь.              Взрыв был неминуем. Микаэль чувствовал это каждой клеточкой своего тела, знал, что после этого он никогда не сможет собрать себя заново, но все равно позволил. Позволил случиться этому, позволил себе вжаться в изгиб чужой шеи, наращивая темп. Позволил руке обхватить чужой член, двигаясь в такт.              Его крылья, перламутровые, беспокойные в последнюю секунду взметнулись за спиной, накрывая их общим погребальным пологом, словно стремясь скрыть от небес произошедшее богохульство. Глубоко вздохнув, все так же, не выходя из тела любовника разделившего с ним ложе, ангел рухнул на него всем весом как подкошенный. Точно у непослушной марионетки разом обрезали все нити.              Холодные пальцы коснулись его затылка, нежно вплетаясь в волосы, массировали кожу головы и слегка тянули за прядки не позволяя окончательно расслабится. Он лежал, пригвожденный к телу демона собственным бессилием и вдыхал дивное переплетение дыма, смерти и проходящей страсти. Удар сердца, второй и тогда Микаэль почувствовал это.              Как на первозданную чистоту сути плеснули чернилами. Как крылья сковала тяжесть. Белоснежные перья, еще недавно бывшие легкими как дыхание утра, давили на плечи мировой ношей. От грузного, стойкого основания к уязвимым кончикам перьев неумолимо и безжалостно ползла тьма.              Его гордость, до сих пор сияющая отблесками первых земных дней превращалась в бархатное дыхание ночи. Божий ставленник зажмурился, ощущая как в душе рвется последняя связь с тем, кого он, когда-то звал отцом.              Парадоксально, но именно этот канат словно сорвал остальные камни, на душе забрав с собой все. Оставив только предельную, переполненную зарождающимися звездами пустоту.              — Чувствуешь? — чужой голос был тихим, без единой нотки торжества. Он был полон, какого-то потустороннего восхищения, почти восторга. — Это не смерть, Микаэль. Это твое истинное лицо. И оно прекрасно. Прими же его, так как ты принял меня. Как ты принял нас.              И Микаэль принял. С тихим, сокрушительным стоном он обмяк в бережных руках, накрыл их темным, пушистым полотном и прижался к тому, кого он должен был убить, разделяя тепло тел. Трусливо, бесчестно пережидал отказ небес от него, в руках намного более греховных, чем самый худший человек. В руках намного лучших, чем самый праведный ангел.