Потерянное во времени

Воздух в Малфой-мэноре был густым и неподвижным, словно пыль, оседающая на семейных портретах, помнила больше былой славы, чем нынешние обитатели. Гарри Поттер, в двадцать пять лет уже привыкший к роли целителя и отделениям Мунго, чувствовал эту тяжесть каждой клеткой. Он пил чай с Драко в просторной, но безжизненной гостиной и их тихий разговор о работе в Министерстве прерывался лишь звенящей тишиной. — Он сегодня даже не спустился к ужину, — тихо произнес Драко, отставляя фарфоровую чашку. Его пальцы нервно барабанили по столу. — Иногда мне кажется, что Азкабан забрал не его свободу, а саму суть, оставив только пустую оболочку. — Ему нужно время, Драко, — мягко сказал Гарри, хотя сам сомневался в своих словах. Время, казалось, лишь усугубляло раны Люциуса, превращая их в рубцы, которые никогда не переставали болеть. — Время? — Драко горько усмехнулся. — Он боится тебя, знаешь ли. Каждый раз, когда ты здесь, он забивается в свою нору, как побитая собака. Я никогда не видел его таким. И не могу понять в чем дело. Если бы я знал - подумал Гарри. Внезапно Гарри почувствовал на себе тяжелый, изучающий взгляд. Он поднял голову. На стене, в арочной нише, висел портрет. На нем изображен мужчина с гордым, худощавым лицом и платиновыми волосами, до боли знакомыми — Абраксас Малфой - отец Люциуса и дед Драко. Но в отличие от других предков, чьи глаза были пусты, его взгляд был живым, полным ума и странной печали. И он смотрел прямо на Гарри. «Любопытно, — прозвучал голос прямо в голове Гарри, бархатный и властный. — Ты здесь так часто бываешь, но никогда не обращаешь на меня внимания, Поттер». Гарри едва не поперхнулся чаем. Он встретился взглядом с портретом. «Вы... вы меня слышите?» «Я многое слышу. И многое вижу. Мой сын... он сломлен, а внук несчастен и одинок. И лишь ты, Поттер, являешься источником чего-то, отдаленно напоминающего жизнь». Взгляд Абраксаса скользнул в сторону небольшого канделябра в форме сплетающихся змей, стоявшего прямо под портретом. «Эта реликвия веками оберегала счастье нашего рода. Pro felicitate posteris. Но счастье — капризная штука. Иногда, чтобы найти его, нужно заглянуть в самое начало». Что вы имеете в виду? — мысленно спросил Гарри, завороженный. «Прикоснись. Узнай, каким он должен был стать». Драко в это время что-то говорил о новом указе Министерства, но Гарри уже не слышал его. Он, будто во сне, подошел к канделябру и протянул руку. — Гарри? Ты в порядке? — донесся до него голос Драко. Его пальцы коснулись холодного металла. Артефакт вспыхнул ослепительным светом, а золотые змеи ожили, зашипели и завертелись. Гарри почувствовал, как его вырывает из реальности. — Гарри! Это был последний звук, который он услышал, прежде чем мир растворился в вихре света и цвета. Он приземлился на мягкий, ухоженный газон, отдышаться. Воздух был чище, пах дымом и прохладой осенней ночи. Вместо мрачного особняка со следами запустения перед ним высился тот же Малфой-мэнор, но сияющий новизной, с ярко горящими окнами. Из-за угла послышались раздраженные голоса. — Я сказал, оставь меня, Северус! Его высокомерное рыло ещё выдержит пару заклинаний, не сомневайся. Он сам напросился. И притащился же за мной прям из Хогвартса! Каков наглец! Гарри замер. Этот голос... молодой, звучный, полный надменной уверенности, но без привычной хриплой горечи. Он выглянул из-за кустов и увидел его. Люциус. Семнадцатилетний Люциус Малфой. Его длинные белокурые волосы отливали серебром в лунном свете, а на лице, прекрасном и дерзком, играла презрительная ухмылка. Рядом с ним стоял юный, тощий и угрюмый Северус Снейп собственной персоной. Но явно моложе. — Ты рискуешь навлечь на себя гнев профессора Слизнорта, Люциус, — мрачно заметил Снейп. — Пусть. Слизнорт уважает силу. Подумаешь отшил его лучшего ученика. А я... — Люциус изящно вертел палочку в пальцах, — я силен. В этот момент его взгляд упал на Гарри. Серые глаза, холодные и ясные, сузились. — Кто здесь? — его голос стал опасным и тихим. — Подавай пароль, бродяга или ты познакомишься с моим Круциатусом поближе. В наших владениях шпионов не жалуют. Гарри, оглушённый переменой, поднял руки, демонстрируя, что безоружен. —Я... я не шпион. Просто ошибка аппарации. Меня зовут... Хэдриг. Хэдриг Потт. Люциус фыркнул. —Потт? Смешно. Из тех самых Поттов? Выглядишь ты не слишком презентабельно для чистокровного. — Я... отдаленная ветвь, — быстро сообразил Гарри. — Из другой страны. Совершенно случайно оказался здесь. Люциус медленно подошел ближе, изучая его с ног до головы. Его взгляд скользнул по шраму на лбу Гарри, но не задержался на нем. — Твоя одежда странная, — констатировал он. — И твоя история никуда не годится. — Он повернулся к Снейпу. — Северус, ступай. Я разберусь с этим... гостем сам. Снейп кивнул и, бросив на Гарри подозрительный взгляд, удалился. Люциус скрестил руки на груди. — Ну что ж, «Хэдриг Потт». У тебя есть одна попытка меня не разочаровать. Пойдем. Их странная дружба началась с этого напряженного вечера. Люциус, движимый любопытством и скукой, привел Гарри в особняк через черный ход, избегая родителей. Он решил, что этот загадочный незнакомец — забавная игрушка, способная развлечь его. Они оказались в маленькой курительной комнате, заставленной книгами. Люциус устроился в кресле, словно на троне, закинув ногу на ногу. — Итак, ты из другой страны. Говори. Чем ты занимаешься? Что знаешь о магии? Гарри, собравшись с мыслями, начал осторожно. Он рассказывал о зельеварении, о защитной магии, о таких концепциях, которые в семидесятых еще не были широко известны. Он видел, как надменное выражение на лице Люциуса постепенно сменялось интересом. — Заклинание Патронуса? — переспросил Люциус, когда Гарри упомянул о нем. — Никогда не слышал. Это что-то темное? — Наоборот, — улыбнулся Гарри. — Это самое светлое защитное заклинание. Оно требует концентрации на самом счастливом воспоминании. Люциус хмыкнул. — Звучит сентиментально и слабо. — Это сильнее, чем ты можешь представить, — тихо сказал Гарри, глядя прямо на него. Взгляд их встретился и в воздухе повисло необъяснимое напряжение. Люциус первый отвел глаза. Они стали тайком проводить все больше времени вместе. Прогулки по запретной для посторонних части сада, разговоры в старой оранжерее, где воздух был густым и влажным от запаха экзотических цветов. Гарри видел в этом юноше не будущего Пожирателя смерти, а умного, запутавшегося парня, запертого в клетке собственных амбиций и предрассудков из-за амбиций рода. А Люциус, в свою очередь, все больше запутывался. «Хэдриг» был для него загадкой. Он не боялся его, не льстил ему, не ненавидел его и не желал получить что-то от него. Он просто был рядом. Он смотрел на него с пониманием, которого Люциус не встречал даже у своих родителей. Однажды ночью они сидели на подоконнике в заброшенном крыле библиотеки, глядя на луну. Люциус, обычно такой словоохотливый, был необычно молчалив. — Почему ты смотришь на меня так, будто знаешь меня вечность? — вдруг спросил он, не глядя на Гарри. Гарри почувствовал, как сжимается его сердце. — Потому что, возможно, так и есть. Ты просто не помнишь. Люциус повернулся к нему. В его глазах плескались сомнение, любопытство и что-то еще, неуловимое и хрупкое. — Это бессмыслица. — Самая прекрасная бессмыслица из всех, что я знаю, — прошептал Гарри. Он медленно, давая тому время отстраниться, протянул руку и коснулся щеки Люциуса. Тот вздрогнул, но не отпрянул. Его кожа была горячей под пальцами Гарри. Он наклонился ближе и их губы встретились. Поцелуй был неловким, несмелым, но таким нежным. Для Люциуса это было первым по-настоящему добровольным прикосновением, не связанным с выгодой или властью. Он ответил грубо, с отчаянием, которого сам не понимал. Их роман развивался стремительно. Внезапно возникшая страсть, наконец вырвалась наружу. Они оказывались наедине в спальне Люциуса, в густых шелковых простынях, где пахло сандалом и яблоками и долго целовали друг друга и хихикали над чем-то незначительным, просто наслаждаясь временем, проведенным вместе. В один из таких вечеров, когда луна заливала комнату серебристым светом, Люциус, обычно такой уверенный, нервно теребил пояс своего халата и смотрел в пол, даже услышав, что дверь открылась. — Ты уверен? — тихо спросил Гарри, стоя перед ним. Его губы касались уголка губ Люциуса, а руки лежали на его талии, он никуда не спешил. — Мы можем остановиться, только скажи. Люциус покачал головой, его глаза были темными, почти черными от волнения. — Я не трус, — прошептал он, но в его голосе слышалась неуверенность. — Я знаю, — Гарри поцеловал его нежно, отпуская. — Это не имеет ничего общего с трусостью. Это про доверие. Он был бесконечно терпелив. Использовал и заклинания, и масла с ароматом сандала, что стояли на прикроватной тумбе, чтобы подготовить его. Каждое прикосновение было выверенным, каждое движение — продуманным. Он растягивал его медленно, осторожно, следя за малейшей реакцией на его лице. — Дыши, — мягко напоминал он ему, когда Люциус задерживал дыхание от непривычного ощущения. — Просто дыши и доверься мне. Когда Гарри начал входить, Люциус вцепился пальцами ему в плечи, и тихий стон вырвался из его груди. Было больно, непривычно, он чувствовал невероятное, пугающее растяжение. — Больно? — немедленно замер Гарри, его голос был хриплым от сдерживаемого желания и заботы. Люциус, сжимая веки, мотнул головой. Слезы выступили на его глазах: от накатившей нежности, от чувства полного растворения и уязвимости, которое он никогда себе не позволял. Гарри нежно целовал его веки, соляные капли на его щеках, шептал обрывки фраз: «Ты так прекрасен... Я никому не отдам тебя... Я здесь, с тобой...». Он двигался медленно, позволяя Люциусу привыкнуть к каждому сантиметру, к каждому новому ощущению. И постепенно боль отступила, оставив лишь чувство наполненности и обжигающего томления. Люциус качнул бедрами, ответив, сначала неуверенно, потом все смелее, его стоны стали громче, требуя большего. Для обоих это был по-настоящему «первый раз» — первый раз, когда секс означал не победу или обязанность, а полное и безоговорочное доверие. Недели, украденные у времени, текли как мед. Однажды, Гарри проснулся от знакомого ощущения: голову славили тиски и его будто тянуло куда-то. Солнце еще только поднималось, окрашивая комнату в розовые тона. Люциус спал, прижавшись к его плечу, его лицо было безмятежным и таким счастливым. Волосы лунным покрывалом укрывали грудь Гарри. Но вдруг тело Гарри начало мерцать, становиться прозрачным. — Нет, — прошептал он в ужасе. — Еще нет. Его шепот разбудил Люциуса. Тот открыл глаза и увидел его — призрачного, ускользающего. Ужас и страх исказили его черты. —Что происходит? Хэдриг?! — Мне жаль, — голос Гарри дрогнул, его рука, почти невесомая, попыталась коснуться щеки Люциуса. — Я так люблю тебя, Люциус. Запомни это, просто запомни. Мы встретимся снова, я обещаю тебе! — Нет! — крикнул Люциус, пытаясь ухватить его, но его пальцы прошли сквозь ускользающую форму. — Не уходи! Останься! Но Гарри уже исчез. Растворился в солнечных лучах, оставив на простынях лишь вмятину и разбитое сердце семнадцатилетнего юноши, который сжал в кулаке шелковую ткань и разрыдался. Гарри с грохотом приземлился обратно на пол галереи в своем времени. Сердце бешено колотилось, в ушах стоял отчаянный крик Люциуса, полный страдания и слез. Он лежал, не в силах пошевелиться, глотая слезы. Затем вскочил на ноги. Надо найти его! Он бежал по коридорам, не обращая внимания на удивленные взгляды домовых эльфов. Он распахнул дверь в тот самый кабинет, где, по словам Драко, его отец проводил все дни. Люциус сидел в кресле у камина, спиной к двери, такой же сгорбленный и потерянный. Но теперь Гарри знал, каким гордыми и прямыми могли быть эти плечи. — Люциус, — выдохнул Гарри, его голос дрожал. Мужчина медленно обернулся. Но на этот раз в его глазах не было страха. Была боль. Глубокая, животрепещущая, двадцатилетняя боль. Слезы, которым он не позволял пролиться все эти годы, наконец текли по его бледным щекам, оставляя блестящие дорожки. — Ты... — его голос был хриплым, разбитым. Он смотрел на Гарри не как на Поттера, а как на того самого Хэдрига. — Ты заставил меня ждать. Целую вечность. Я... я думал, ты был сном, галлюцинацией - самой жестокой из всех. Гарри пересёк комнату и упал на колени перед его креслом, взяв его холодеющие, дрожащие руки в свои. —Я вернулся. Я ведь обещал... Прости меня, Люциус. Мне было так больно оставлять тебя там одного. — Я ждал, — прошептал Люциус, его пальцы сжали руку Гарри с силой, которую Гарри не ожидал от него. — Каждый день. Каждый год. Я искал тебя во всех, кого встречал. И с каждым днем я все больше ненавидел этот мир, который забрал тебя у меня. Я стал тем, кем стал... потому что ты исчез. — Я знаю, — Гарри прижал его ладонь к своей щеке. — Но я здесь и я не уйду. Никогда больше, Люциус. Я люблю тебя. Всегда любил. Люциус закрыл глаза, и по его лицу ручьем потекли новые слезы, но теперь это были слезы облегчения. Он наклонился, и их лбы соприкоснулись. В этот момент в дверях появился Драко, запыхавшийся, его лицо было бледным от ужаса. —Гарри! Что случилось? Эльф сказал... — Он замер на пороге, его глаза расширились, уставившись на сцену перед ним: Гарри Поттер на коленях перед его отцом, их сплетенные руки, слезы на лице Люциуса — первая за долгие годы проявленная эмоция. — Отец?.. — голос Драко дрогнул. — Что происходит? Люциус медленно открыл глаза, но не отпустил руку Гарри. Он посмотрел на сына, и в его взгляде, полном старой боли и новой хрупкой надежды, было больше правды, чем во всех словах, которые он мог бы произнести. — Происходит то, что должно было случиться давным-давно, Драко, — тихо сказал Люциус Малфой. И впервые за много лет в его голосе не было ни страха, ни растерянности. Только усталая, бесконечная надежда.