The dead can be resurrected

Трёхцветный кот бежит по холодной земле, преодолевая корни деревьев, виднеющиеся из-под почвы, перепрыгивая овраги и лужи, что появились после недавнего двухдневного дождя, залившего все окраины леса и близлежащие к нему территорию, по пути врезаясь в разные голые веточки от кустов и деревьев, не замечая их из-за скорости, пока все четыре лапы его пропитываются влагой с опавших на землю коричнево-жёлтых листков — осень всё-таки на дворе — собравших в своих неровностях, как в бассейне, небольшое количество дождевой воды. Шерсть на белых подушечках постепенно становится грязной и грубой, превращаясь в тёмно-серую и разделяясь на отдельные пучки. Быстро минуя холмистый рельеф, он приближается к своей цели — некогда ярко-зелёной и полной весельем поляне, на которой всё ещё обитает немного оставшейся живности. Другие же, похожие, а если не обманывать, абсолютно идентичные поляны — полностью опустошены, лишь несколько остались населёнными хоть какими-то жителями. Сердце потухает, а вместе с ним и поляны с опушками, где любил бегать, резвясь, питомец. Кот сворачивает налево, скользя по размокшей почве и грязи, и замедляется. Он пришёл. На относительно небольшом холмике в ряд на большом расстоянии растут несколько деревьев — штучки три-четыре, максимум, пять. Клёны, что обычно выглядят ярко, своими листьями необычной формы отличаясь от других, теперь стоят полностью голые, как и остальные, — серые, непримечательные и пустые, так и не подумаешь, что они — одни из самых экстраординарных, наверное, даже не стоящих ни с кем на одном уровне, растущих в этом лесу растений. Сердце потухает, а вместе с ним и все деревья, хоть простым людям этого не заметить — осенью и так тоскливо в лесу. Под слоем упавших ветвей, смешанных с листьями, возможно, всё ещё растут грибы-грузди, что встречаются почти везде. Хотя, навряд ли. Осень в этом году холодная, даже чересчур. Почти посередине колонны клёнов расположился чахлый старый пень, от которого понемногу отваливаются куски засохшей коры, заканчивая свой путь почти там же, рядом. Кажется, если ветер подует чуть сильнее, он разлетится на маленькие кусочки, уносимые ветром в даль чащи. Но этого не происходит, даже при самых сильных порывах стихии. Старый продолжает крепко стоять, кажется, охраняя своё место, не желая, чтобы оно сменило обладателя. Сердце потухает, а вместе с ним и этот пень, но он не желает сдаваться. От этого и живёт всё ещё сердце. Не потухает до конца, оставаясь на тонкой грани, пока балансируя, но грозясь в любую секунду грохнуться в неизвестность, пропадая навсегда и погружаясь в поглощающую всё больше тьму. А больше на полянке ничего и нет — каждую осень она пустует, теснясь лишь статными клёнами. Кот вальяжно взбирается по некрутому склону, цепляясь когтями за землю под лапами, забираясь дальше на высоту. Он озирается вокруг, ища свою жертву. Чёрное пятно необычной формы на белоснежной шее смотрит то влево, то вправо, сканируя местность. Это пятно — знак фамильяра, что был оставлен его хозяином под тон своих волос, дабы показать принадлежность к нему. А символ, который оно изображает, — древняя руна — отрезок с секущим вторым, находящимся под небольшим наклоном. Руна с названием "Нюф". Скорбь, препятствия, боль, печаль — странный, конечно, выбор для кота, но он не жалуется, вроде бы. Хотя говорить-то он и не умеет. Взглядом тот хватается за колыхание в траве, сопровождаемое лёгким шебуршанием сухости и, присматриваясь, понимает — полёвка пробежала, взмахивая своим маленьким даже для взора кота хвостиком, выставляя на показ гладкую коричнево-серую шёрстку, ближе к животу переходящую к белому оттенку. То, что нужно сейчас. Кот осторожно подкрадывается к добыче настолько близко, насколько позволено, чтобы не спугнуть мышь, прячась за несколькими высокими травинками, что, конечно же, не скрывали его от слова совсем, прижимается всё ниже к земле, брюхом чуть обтираясь об неё, чтобы быть более незаметным. Лапы переступают с места на место — то влево, то вправо, то вперёд, то назад — готовясь к сильному толчку, пока хвост в животном возбуждении и каком-то безумии летает во все стороны, дёргаясь и дрожа. Тело ближе прислоняется к почве, хотя, кажется, ещё ближе уже просто некуда. Наконец кот выскакивает из импровизированного укрытия, разрушая его ударом тушки, стремительно преодолевает небольшое расстояние, бросаясь вперёд, прямо к цели, лишая жертву, успевшую издать лишь один жалобный писк, жизни одним ударом лапой с выпущенными когтями, приподнимаясь на задних конечностях. Полёвка вмиг оказалась пригвождённой к земле. Истекая кровью, она последний раз сверкнула своими чёрными — как бесконечная вселенная, полная тайн, не подлежащих разгадкам — глазами, отражающими слабый свет полусевшего за горизонт солнца. На маленьком тельце зверька остались глубокие раны от когтей кота, чуть побагровевших от крови, что медленно вытекала из ранений. Кот худой — не ест особо в последнее время — даже рёбра чуть выпирают, создавая ощущение, что о них запросто можно порезаться, но, несмотря на своё состояние, тот не набрасывается, пожирая, на полёвку сразу же, а берёт её тело в пасть, придерживая клыками, и убегает с поляны, но не так быстро, как прибежал сюда. Долго добирался он. Мёртвое тельце то и дело выпадало из рта животного, а тому приходилось доходить до места потери и забирать свою добычу вновь и вновь. Кот умён. Наверное, в своего хозяина — не зря же все говорят, что питомцы чем-то похожи на своих хозяев-людей. Маленький живот урчит, желая поскорее заполучить еду, но фамильяр сопротивляется как может, сдерживая свой голод. Овраги, лужи, корни деревьев, выходящие из пределов почвы, — всё снова встретилось ему. Единственное отличие, что сейчас значительно темнее, чем когда он выходил на свою так называемую "охоту", да и солнце уходит за горизонт ныне гораздо раньше. Тучи сгущаются все ближе к месту его конечного назначения. Плотная красная дымка пыли налетает на кромки деревьев, больше похожие на их жалкие остатки. Почва высохшая, будто в пустыне совсем без влаги, хоть и недавно был дождь — лес впитал всё в себя, чтобы хоть как-то, совсем немного восстановить свои силы и энергию. Уже где-то близко, размышляя о чём-то своём, стоит по армейской стойке, устремив взор вдаль на ещё цветущие горы и луга на другом берегу извилистой реки, Джисон, изредка немного покачиваясь, будто в алкогольном опьянении. Настроение фамильяра поднимается, как он замечает силуэт хозяина, и он вмиг преодолевает оставшееся расстояние, длинными прыжками пересекая различные камни и веточки. — Кибо, где же ты бывал всё это время? — присев к питомцу, Джисон говорил чуть обеспокоенно, поглаживая фамильяра по голове, пальцами почёсывая за мягким ухом, покрытым сплошным чёрным цветом, лишь с одним тёмно-рыжим просветом. — Мне было скучно одному тут, отчего ты меня оставил на весь день? — ведьма заметил добычу в пасти животного и, улыбнувшись, забрал полёвку под благородное мяуканье. Кот трётся о ногу Хана, извилисто кривя хвост, беспорядочно двигающийся из стороны в сторону. Фамильяр рад видеть ведьму таким живым, ведь, в последнее время, тот только бездумно лежит, устремив взгляд на затянутое тучами и застеленное туманом небо, не обращая внимание на внешние раздражители и, кажется, ни о чём не думая. Дождь хорошо на него повлиял. Джисон, внимательно рассмотрев мышь, подбросил её обратно к фамильяру, отдавая на долгожданное съедение. Кибо, смиренно мурлыча, запрыгивает по руке хозяина и, приближаясь к опустошённому и безэмоциональному лицу, облизывает его нос. Край губ приподнимается в неумелой улыбке, а сам Джисон обессиленно падает на спину, придерживая от падения кота. Тот, испугавшись, спрыгнул с хозяина и ткнулся мордочкой на пробу, проверив благополучие ведьмы. Ноздри медленно раздувались в дыхании, а кот, свернувшись в пушистый клубок, прилёг, запрыгнув, на размеренно вздымающуюся грудь, отдаваясь в мир, в коем сейчас путешествует Хан. *** Парень, одной рукой держа открытую старую книгу с местами пожелтевшей и порвавшейся бумагой, расхаживал по ветхому дому. До него уже донеслись слухи о странном тумане, расположившемся над пространством местного леса и не уходящем уже больше недели. Люди начали чаще болеть, что, в общем-то, характерно для осени, но есть у них кое-что общее — все они, приходя к травнику или отправляя к нему своих родных, рассказывают о недавнем походе в лес и о беспричинных и внезапно появившихся симптомах болезни. Работы навалилось по горло, и свободной минутки на свои дела почти не выделишь. Вот и сейчас дверь открывается, сопровождаясь звоном колокольчика, и мужчина с небольшой козлиной бородкой, которого, кажется, Ли видел до этого несколько раз, заходит на порог, оглядываясь по сторонам, подмечая на стенах ловцы снов и разные гобелены. — З-здравствуйте, я за л-лекарством приш-шёл, — запинаясь, мужчина неловко прошёл дальше в поисках владельца лачуги. — А то я н-немного приболел, а п-почему, не знаю. Мож-жет, заразил к-кто-то, не знаю, вон в л-лес сходил недав-вно, — он встречается взглядом с Минхо, а тот, откладывая сборник рецептов в сторону, подходит ближе к гостю. — Вам нужно что-то конкретное или Вы пришли посоветоваться со мной? — спрашивает заученные за несколько лет фразы травник, а в голове возникает неозвученный вслух вопрос, отчего же мужчина заикается, но он, засовывая любопытство в глубину, откуда оно и вылезло, слушает дальнейшую речь человека. — Да м-мне вот мама дала с-список, посмотрит-те, — мужчина, лучезарно улыбаясь, протягивает мелкий скомканный листик в сторону Ли. — В-вот он! — он сверкает карими глазами, ожидая принятия бумажки. Минхо, аккуратно вытянув список из рук пришедшего, бегло пробегается глазами по надписям, выведенным красивым курсивным почерком. Первым на глаза попадается выведанная простым графитным карандашом мини-карта, на первый взгляд ведущая резкими линиями от центра деревни до его домика. После неё — надпись в столбик: “Ромашка; шалфей; мята; розмарин; два чеснока”. Ли вернул лист владельцу и, движением руки приказав стоять мужчине на месте, поплёлся в кладовую за травами. Дверь со скрипом открывается — нужно будет как-нибудь её смазать — и парень, сразу же направляясь к нужной полке, стал рыться в ящиках, засыпая в лежащие рядом зип-пакеты нужные сушки. Яркие ароматы смешиваются клубком, и Минхо, останавливаясь ненадолго, вдыхает полной грудью любимый, но уже приевшийся запах. Все ладони заняты мелкими пакетами, рвушимися выскользнуть и упасть на пыльный пол. Травник, кашлянув раз, вернулся в коридор, где его послушно ждал мужчина с глазами, бегающими по стенам в интересе. — Это всё, что есть в Вашем списке, — Ли, положив в поспешно раскрывшийся небольшой мешок мужчины с двумя старыми подосиновиками на дне весь сбор, продолжил свою мысль. — Не болейте. До свидания и всего хорошего. — Стойте, а к-как же оплат-та? Не н-нужна, что ли? — обескураженно интересуется мужчина, подтягивая мешок ближе к себе. Блики в зрачках летают в невесомости, как иногда бывает у совсем маленьких детей, ещё не познавших всю жизнь и её проказы. — В последнее время у меня много посетителей, не буду я вашу деревню сильно разорять. Идите с миром, да леса остерегайтесь… — С-спасибо Вам, спасибо! — мужчина быстро помахал рукой, немного испачканной в почве, через плечо и, захлопнув дверь за собой, ушёл, оставляя после себя лишь тишину. Минхо, глубоко выдохнув, плюхается на кресло-качалку, о коем он уже давно грезил, но всё не решался приобрести себе, погружаясь в раздумия. “Нужно навести порядок. Всё в последнее время идёт не по плану… да и с лесом точно что-то не так, я это чувствую. У меня как раз шалфей и розмарин закончились — схожу и посмотрю, что там всё-таки происходит…” Тело расслаблается после тяжёлого, насыщенного дня, а веки постепенно притягиваются друг к другу. Белый кончик кошачьего хвоста мелькает в полутьме за окном, но никто не обращает на него внимание. Все конечности сотрутся в труху из-за сна в неудобной позе на довольно-таки твёрдом кресле, но это будет уже завтра. А всё, что будет завтра, сегодня травника не касается ни коем образом.