Глаза (прилипли)

      Если бы Диму спросили, что он думает об Антоне, он бы не сказал ничего приятнее, чем «напыщенный индюк» и того, что в жизни бы не стал пересекаться с ним по собственной инициативе.       Так он думал раньше. А теперь он прямо сейчас сидит с этим индюком в его же квартире на одном диване. Но другого выхода не было. В очередной раз они встретились по поводу расследования и в очередной раз обсуждают только то, что ничего не сдвигается с мёртвой точки. Хотя было приятно обсудить какую-никакую потерю с человеком, который его точно поймёт, на душе всё ещё скреблись кошки из-за сомнений по поводу всего происходящего. Антон, как и все, не воспринял то признание всерьёз и тоже посчитал, что Дима наживается на чужом горе, поэтому смысла пытаться объяснить ему ситуацию во всех красках не было. К тому же, у него не имелось абсолютно никакого желания контактировать и, тем более, общаться с ним, не то, что выговариваться. Хотя, под градусом и не такого ляпнешь.       И больше обсуждать это было не с кем. Оля в принципе не хочет слышать ни единого упоминания Олежи, а относительно близких людей у Димы не оставалось. Не то чтобы он считал Звёздочкина близким человеком, но общался с ним он явно больше и откровеннее, чем с кем-либо ещё. Хотя до сих пор продолжал относиться к нему с некой осторожностью и презрением. А почему?       Только глупый не заметил бы этого особого отношения Димы к Антону. И за всё время такого тесного общения последний не раз пытался аккуратно выяснить причину, на что всегда получал что-то из разряда «тебе показалось» или «тебя не касается». Но, вообще-то, касается. При этом он никогда не продолжал этот разговор после подобных реакций, потому что понимал, что либо студент не хочет делиться этим, либо сам ещё не знает ответ. И почему-то первый вариант казался менее вероятным.       Возможно, пришло время спросить в лоб.       — Что с тобой не так? — Вопрос был выкинут максимально случайно, без какого-либо контекста или логической связи. Только увидев замершего в раздумьях собеседника Антон понимает, что его мысли никто читать не умеет и надо бы как-то пояснить этот внезапный вкид, возможно, даже грубо прозвучавший. — Почему даже когда мы работаем сообща, ты продолжаешь так неоднозначно ко мне относится? — Он замечает, как Дима слегка приоткрывает рот, чтобы в привычной манере ответить на уже надоевший вопрос, но успевает закончить. — У тебя нет весомых причин для ненависти. Так чего ты боишься?       Услышанное заставляет мигом захлопнуть рот, потерять все мысли, а взгляд — замылиться. Не желал он думать об этом, постоянно убегал сам от себя, а теперь даже стыдно было снова послать Антона, с настолько сильным унынием в голосе был произнесён вопрос, на который отвечать и знать ответ ему самому не хотелось никогда.       Нет весомых причин для ненависти? Да откуда ему вообще знать об этом?       Из уст кучи студентов то и дело вырывалось вечное «Антон такой», «Антон сякой», в любой ситуации речь постоянно заходит о нём, и это не может не раздражать. Всё внимание всегда было приковано к нему, ещё никогда Дима не встречал более обсуждаемого в одном учебном заведении человека и был уверен, что ему нет дела до чужого мнения и переживаний. И казалось бы, что не так?       А он действительно сам не знает. Его выводит из себя абсолютно всё, что связано с Антоном: его поведение, манера речи, внешность и главное — то, что ни дня не обходится без единой мысли о нём.       Ему не хотелось искать причину, не хотелось думать вообще. Он был доволен только возможно беспочвенной ненавистью, так было проще. Непросто становится только когда тот в очередной раз спрашивает об этом и приходится придумывать, что ответить теперь.       Бесила его постоянная вылизанность и идеальность, манерность, то, как он вечно оказывается прав, и то, что этот человек прямо сейчас интересуется, почему Шашлык к нему как-то не так относится. Он печётся о том, что кто-то может по нему не обсыхать, или правда хочет быть в ладах?       В любом случае, как таковой причины и в самом деле не было. Хотя, с чего бы ему оправдываться? Он имеет право и на ненависть, и на неприязнь, и на зависть… Ах, вот оно что.       Шашлык — душа компании, отличный приятель и, как и все, уступающий Антону во всём человек. Дима — бедный студент уже без друга и с не понимающей его девушкой. Никого ни в чём винить не хочется, но чувствует он себя паршиво и одиноко. И правда завидует Антону. Завидует большому кругу общения, тому, что практически каждый хорошо к нему относится по умолчанию, тому, что каждый ему рад, и тому, что его в ситуации с Олежей хотя бы пытаются понять.       Отвратительнее всего было рваным шумным вздохом показать ему, что у этого особого отношения взаправду были основания.       — Извини. — Потирая шею, он неловко отводит взгляд янтарных глаз, чувствуя напряжение. — Я больше не буду поднимать эту тему.       — Всё. — Перебивает, словно не слыша.       — Что?       — Всё со мной не так. — Поворачивается всем телом и натягивает уже привычную ухмылку, продолжая будничным тоном. — Ты прав, я жалкий.       — Я такого не говорил. — Недоуменно выгибает бровь в вопросе, провожая уходящего взглядом. — Дмитрий, куда ты?       — Раз по расследованию у нас ничего не двигается, смысла мне находиться тут нет. — Отвечает расслабленно, накидывает куртку и тянет руку в карман, доставая оттуда пачку сигарет и недовольно цокая, увидев там только одну. — В любом случае, я тебе маякну, если что. Бывай. — И скрывается за входной дверью, оставляя Антона наедине со своими догадками.       Выйдя из подъезда, вдыхает свежий, ещё холодный воздух, после чего зажимает в зубах последнюю сигарету и поджигает её. Не соображая ни секунды, идёт к общаге скорее машинально. Вроде апрель, а по ощущениям целый октябрь.       Теперь не думать об этом не получается. Возможно, правильный ответ он знал с самого начала, но не хотел верить, не хотел признаваться в этом самому себе. И по его показушному самолюбию это осознание ударило ой как сильно. И как можно было испортить настроение одним несчастным вопросом?       Вдруг пиликает телефон. Уже слегка подмёрзшими пальцами Дима достаёт его и читает с экрана чёткое «надо поговорить, приди завтра ко мне». Обычно, когда так пишут, ничего хорошего ждать не стоит. И приятного было мало, учитывая, что девушка впервые за всю неделю написала ему.       Утешало одно: завтра утром наконец снимать гипс. Он уже и забыл, каково это — ходить как нормальный человек. Придётся всё-таки встать чуть пораньше, а ближе к вечеру и к Оле заскочить. И мобилу подзарядить, а то 12% не очень радовало глаз.

***

      Нормально поспать так и не получилось. Сначала голову заполняли мысли о предстоящем разговоре и его исходе, он даже предположить не может, о чём она так срочно захотела поговорить, а уже потом, всё же впадая в лёгкую дрёму, вспоминает ту непонятную беседу с Антоном и то, как некрасиво получилось уйти. И почему его волнует это?       Последний выходной на неделе не сильно радует: башка раскалывается от недостатка нормального сна, ещё и в холодильнике мышь повесилась. Недовольно фыркая из-за отсутствия привычного энергетика, он покидает комнату, стараясь настроить себя на самые положительные мысли.       Ну и естественно в больничных автоматах есть что угодно, кроме нужного напитка. Проведя ещё невесть сколько в коридоре со злобными и чуть ли не кусающимися из-за вертящейся на языке фразы «я по записи» старушками, Дима выходит из кабинета и ощущает себя новым человеком, когда наконец может спокойно ходить. Настроение заметно улучшилось, но теперь оставалось самое страшное.       Темнеет ещё рановато, поэтому по дороге к Оле он уже замечает, как начинает синеть небо. Надо будет успеть зайти куда-нибудь до закрытия и купить хоть что-то поесть.       Заходя в квартиру и уже привычно чмокая девушку, он чувствует, как тревога постепенно начинает отступать. Она вся в домашнем, шумит чем-то на кухне и не кажется напряжённой. Предлагает чай, который Дима принимает, после чего оба сидят в тишине ещё некоторое время.       — Так о чём... ты хотела поговорить? — Хватит уже с него неловких пауз. Грея руки о горячую чашку, пальцами отбивает какой-то ритм. Нервное.       — Мне кажется, ты заметил, что в последнее время у нас всё как-то не идёт. — О да, начало уже многообещающее. — Мы с тобой очень разные и постоянно сталкиваемся с недопониманиями. Я, безусловно, пытаюсь тебя понять, — впервые за разговор она подняла на него глаза, но почти сразу отвела взгляд, — и думаю, что это взаимно. Но мы просто не созданы друг для друга. — Глубокий вдох. — Нам надо расстаться.       — Может, хотя бы просто перерыв возьмём? — Спрашивает аккуратно и обеспокоенно. — Я не думаю, что...       — Я долго над этим думала и решила, что перерыв не поможет. Извини, но так будет лучше.

***

      По дороге домой с чувством полного опустошения Дима думает лишь о том, что хуже эти выходные стать точно не могут, а после ловит носом дождевую каплю. Класс.       Хоть и он сам чувствовал какое-то непонятное напряжение между ними последний месяц, готов к расставанию, тем более такому резкому, точно не был. Он не считал себя смелым в таких вопросах человеком, поэтому, в любом случае, на такой шаг бы не решился и ожидать этого стоило когда угодно.       Из-за этого снова приходится копаться в своей голове, ну до чего же он ненавидит мысли... Ненавидит настолько же сильно, насколько какие-либо изменения, особенно такие внезапные. И только сейчас понимает, что держался скорее за стабильность, а не за чувства (или их остатки), поэтому, может, это всё и к лучшему.       Шарится по карманам, но никаких денег нигде не обнаруживает. Раздражённо выдыхая, берёт в руки телефон, уже целиком ощущая обещанные в прогнозе 4 градуса, в надежде, что на карте хоть что-то осталось, но тот садится сразу после разблокировки. Так и не зарядил со вчера.       Уже чувствуя, как усиливается дождь, он ускоряет шаг. Теперь надо хотя бы до общаги дойти, а со всем остальным разберётся позже. Хотя, торопиться уже некуда, получить нагоняй от коменды за позднее прибытие — лучшее, что могло случиться за эти два дня. Остаётся только идти и надеяться, что либо на него сейчас упадёт метеорит, либо случится какое-то чудо, которое исправит его одиночество и паршивость на душе. Он потерял даже больше, чем когда-то получил, а вариант пойти за Олежей уже не кажется бредовым. Но, судя по его опыту, даже после смерти покоя никто не даст.       Вдруг по иронии судьбы проезжающая мимо по полупустой дороге машина с приопущенным водительским окном начинает замедляться и подстраиваться под его шаг. Хватило двух секунд, чтобы почувствовать на себе этот взгляд и боковым зрением распознать все черты, дабы сделать окончательный вывод — да, это Антон.       — Дмитрий, тебя подвезти? Заболеешь. — Вот его ещё тут не хватало.       — Обойдусь. Тебя это как будто волнует. — Отвечает, не останавливаясь ни на секунду и стараясь сохранять расслабленное и одновременно заметно раздражённое настроение.       — Да, волнует. — В ответ на это он в недоверии лишь издаёт нервный смешок. — Кроме тебя... мне не с кем это обсудить.       Тут Дима замирает, медленно поворачиваясь к собеседнику и изгибая бровь в вопросе с нотками наезда. Что значит «не с кем обсудить, кроме тебя»? Да его компании любой будет рад, вот пусть идёт и обсуждает свои пиздострадания с кем-нибудь, но не с тем, кто его на дух не переносит!       Будто считав его мысли, Антон продолжает:       — Ты единственный говоришь со мной об этом именно потому что по-настоящему понимаешь меня и разделяешь все мои чувства, а не потому что хочешь провести со мной время. — Неловко отводит взгляд и слегка отворачивается, делая глубокий вдох. — Я знаю, что ты не в восторге от моей компании и... — Откидывает голову на спинку сиденья, резко выдыхая. Заметно, как пытается связать мысли воедино. Даже неудобно малость. — Просто... побудь со мной немного. Пожалуйста.       И неясно, какими нечистыми силами он обладал, но после этого «пожалуйста» Дима в машине оказывается за секунду.       — Тебе до общежития? — Ответа не последовало. Антон наконец поворачивает голову, смотря прямо на собеседника, после чего ловит и его взгляд.       Дима всегда находил в нём что-то раздражающе притягательное. И злило то, что каждое его действие он воспринимал как стёб (ибо как такой человек желал иметь дело с кем-то вроде него?), то, что этот человек ему не достанется. Достанется не ему.       И невесть сколько они ещё просто втупую смотрят друг на друга, неясно что пытаясь понять. Они мысли учатся читать, что ли?       Взгляд у Антона обычно твёрдый и ясный. Лишний раз в глаза ему не посмотришь, страшно становится. Теперь же отчего-то он мягкий, слегка изучающий с ноткой переживания. Это и заставляет Диму засмотреться, взглянуть глубже и внимательнее. Не хочется почему-то прерывать этот до жути странный момент.       Но Антон действует первым. Вдруг снова поворачивается к рулю и делает крутой поворот, который уж точно не к общаге ведёт.       — Стой, мы куда? — Выпавший из транса слегка пугается резкого движения.       — Ко мне. Высушишься, поешь и довезу в общежитие. — Молчит пару секунд, а потом, предвещая чужой вопрос, продолжает. — Не думаю, что пустота в твоём холодильнике заполнилась с момента, когда я был у тебя в последний раз.       «Он маньяк или придурок?», — возникает в голове, но не озвучивает.

***

      В квартире Антона всегда царила какая-то странная атмосфера. Обычно он приходил к сюда только по поводу расследования, больше обсуждать им было нечего. А сейчас его чуть ли не за руку притащили просто высушиться и поесть?       В голове всё эхом отдавало сказанное ранее. Пока хозяин квартиры проходит в комнату и включает слабую напольную лампу, Дима думает только об этих переглядках в машине и о том, была ли действительно искренней его просьба побыть с ним. Это странно, это очень-очень странно.       Тут в его руки прилетает футболка с шортами. Поднимает глаза на Антона.       — Сходи в душ и переоденься, жду тебя на кухне.

***

      Насколько вообще странным было решение исполнить его пожелание? Наверное, настолько же, насколько сильная неловкость витает в воздухе, пока они сидят на кухне напротив друг друга при приглушённом свете. Диму и накормили, и пледик дали, ну какая честь.       Молчат они неясно сколько, но чай в кружках уже успел подостыть. При этом Дима все ещё держится за свою двумя руками скорее инстинктивно, погреться-то об неё не погреешься. Нервничает, сам не зная, отчего, смотря на своё отражение в чае, а после поднимает глаза на Антона. Он, кажется, тоже не совсем спокоен.       Тот же чувствует чужой взгляд на себе и начинает смотреть в ответ, заставляя Диму резко вернуться к отражению. Ну и как он это делает?       — Если не ошибаюсь, ты от своей девушки возвращался? — Звучало так сухо, будто он просто пытался перебить тишину, а не правда интересовался. Хотя, вероятно, так и есть.       — Уже не моей. — Боковым зрением замечает слегка склонённую голову и приподнятые брови, на что мотает головой, мол, «забей».       — Не хочешь об этом говорить или пока не можешь?       — Да нет… говорить-то нечего. — Подносит кружку к губам, чтобы чуть прикрыть лицо. Никогда он не думал, что будет говорить с ним о чём-то таком. — Мы разные люди и просто друг другу не подходим. — Делает глоток.       — И как ты думаешь, какой человек тебе подходит? — Продолжает диалог, вообще не отрывая взгляда от него. Очень смущает.       На языке начало вертеться очень чёткое «ты».       — Не знаю. — Поворачивается к окну справа от него, разглядывая светящиеся окна в соседних домах и стараясь игнорировать возникшую мысль. — Понимающий.       Казалось, будто он произнёс первое, что пришло в голову, лишь бы закрыть эту тему, но сам понимает, что сейчас ему действительно нужен такой человек рядом. Просто потому что ему никто не верит, просто потому что один он не справляется.       Вдруг его снова нервно постукивающие по кружке пальцы накрывает чужая тёплая рука, что заставляет его опять обратить внимание на собеседника и устремить взор в до сих пор неотрывно смотрящие на него янтарные глаза.       — Знаешь, я... — Делает паузу, после которой всё же отводит взгляд. — Я долго думал о том, что ты говорил тогда про Олега-       — Олежу.       — Олежу, да. — Свободной рукой прикрывает рот и неловко прокашливается. — Про то, что видишь его призрака, его связь с конспектом и так далее... Поначалу мне казалось, что ты хочешь быть в центре внимания и я мог тебя понять. — Глубоко вздыхает и чуть крепче сжимает чужую руку, начинающую согреваться, после чего опять поднимает глаза на него. Где-то в глубине души эта беготня немного веселит, но пока они слишком напряжены, чтобы думать об этом больше секунды. — Но, как оказалось, я совсем тебя не знаю.       — К чему ты ведёшь? — Единственное, что он смог из себя выдавить, потому что вся ситуация заставила чуть ли не проглотить язык. Антон, мать его, Звёздочкин на своей кухне при приглушённом свете держит его за руку, пока, кажется, начинает изливать ему душу! Замечательно.       — К тому, что я хочу услышать и понять тебя по-настоящему. — Сердце было готово выпрыгнуть из груди и одновременно остановиться с концами. Появился огромный порыв и правда высказаться, во всех красках описать произошедшее с его стороны, но что-то не давало покоя. И этим чем-то были жалкие остатки его самодовольства и внутреннего желания быть выше всех этих сопливых разговоров, которые сейчас медленно раздавливаются под напором слов, оказывается так сильно ему необходимых.       — И ты мне поверишь? — Зарождающаяся надежда начала отражаться в невольно дрогнувшем голосе и наивно заблестевших глазах. Дима что-то чувствует. Антон знает, что чувствует.       — Да.       Очень волнительно было снова рассказывать кому-то обо всём. О том, как умер и воскрес, о том, как начал видеть Олежу, о том, как они подружились, о том, как друг другом дорожили, о том, как друг друга потеряли, и о том, как пытаются вернуть. Дима воодушевлённо повествовал о накопившемся, запинаясь и матерясь через слово, а Антон слушал. Слушал внимательно, вдумываясь и придавая значение каждому слову, пока в его голове пазл постепенно складывается воедино. Теперь он понимает, почему Дима вёл расследование, почему Дима так бурно отреагировал на необдуманное «ты не знал его», почему Дима не называет Олежу полным именем и почему ходит поникшим в последнее время, хоть и тщательно старается это скрыть даже от самого себя.       — Я знаю, что это всё звучит как бред полнейший, но-       — Но очень убедительный. — Руки их уже находятся посередине стола, сцепленные вместе крепко-крепко, пока Антон в успокаивающем жесте поглаживает чужую кисть большим пальцем. Дима никогда не обращал внимания на чьи-то глаза и тем более не умел видеть в них какие-либо чувства, но сейчас он готов поклясться, что взгляда нежнее не видел прежде никогда. И отчего-то хочется ему отвечать, не прерывая момента ни на секунду. Гипнотизирует, гад.       По ощущениям с момента встречи ещё на улице прошло не больше часа, а на деле небо на пару оттенков уже посветлело. Недопитый чай в кружках давно остыл, а из-за не так давно восстановленного режима потихоньку начало клонить в сон, но усталость эта была скорее приятная, хоть и от странно прожитого дня. Дима до сих пор не до конца осознаёт, что это всё действительно происходит и ему это не чудится, а пустота на душе понемногу начинает заполняться, что уже ни о чём думать и не хочется.       — Мне жаль, что я не послушал тебя раньше. — Некое утомление считывалось и в чужом голосе тоже, что слегка позабавило. Обоим уже очевидно хочется спать, но пропустить завтрашние уже сегодняшние пары и выспаться можно всегда, а вот когда в следующий раз возникнет навязчивое желание разговориться друг с другом и неготовность ему препятствовать — дело другое. — Я не мог представить, как ты себя чувствовал и чувствуешь до сих пор, особенно в одиночестве. — Хватка слегка расслабилась, а касания вдруг стали обжигающими.       — Сейчас всё... — Пытаясь собрать мысли в кучу, выдаёт то, на что способен с полурасплывшейся головой, а потом опять продолжает гнуть свою линию. — Получше, я думаю. Да и не то, чтобы мне было сильно одиноко, просто-       Его раскрывшийся поток сознания был перебит резким движением руки, поднёсшей его кисть ближе к чужому лицу. Он остаётся сидеть в ступоре в ожидании дальнейших действий и от неспособности как-либо противиться. Берёт верх не усталость, а чуть ли не таящий мозг под напором всех этих коварных деяний.       — Позволь мне быть рядом с тобой, — не отрывая взгляда от лица напротив, он кротко, но с нежным трепетом целует тыльную сторону тёплой ладони, — Дима.       Кажется, он только что умер и воскрес. Снова. Голова идёт кругом, всё это ощущается, как сон при температуре, но просыпаться не хочется. Слышит он, как Антон называет его неполной формой имени, только второй раз за всё время, а чувствуется это так по-особенному, что ничьего словарного запаса для этого описания не хватит. Тепло начало разливаться от места поцелуя по всей руке, затрагивая и бешено бьющееся сердце. Вздыхает глубоко, стараясь хоть что-то прояснить и немного восстановить разум, но вместо этого берёт его руку в свою, снова переплетая пальцы, и, неловко прикрывая своё раскрасневшееся лицо свободной рукой, которой подпирает подбородок, поворачивается к окну, дабы опять не словить этот до жути смущающий взгляд.       Краем уха ловит смешок Антона, выражающий что-то вроде «буду считать это за «да»». И он оказывается прав.