(Не) перечёркнутое прошлое.

Утро обволакивало Мадару странным, неясным чувством. Оно стелилось по земле, как предрассветный туман, цепляясь за края сознания. Что-то должно было случиться. Это было не предчувствие очередной битвы с Сенджу, нет. Это ощущение было иным — сродни глухому, нарастающему гулу в самой глубине души, сродни ожиданию нечто, что наконец-то принесет долгожданный покой, пусть даже ценой разрушения. Он чувствовал себя ребенком, который ждет подарок, о котором точно знает, но не имеет понятия, что это за подарок. Мадара фыркнул от такого глупого и несвойственного ему сравнения. Звук, тихий и резкий, заставил Изуну, сидевшего рядом, удивленно поднять бровь. «Ого, брат сегодня в настроении», — промелькнуло у того в голове. Изуна медленно отпил из грубой глиняной кружки дымящийся чай, не спуская с старшего брата внимательных, чуть суженных глаз. Сейчас Мадара выглядел как никогда расслабленным: его грозные красные доспехи, обычно сиявшие, как запекшаяся кровь, были сброшены в тени под деревом и казались просто куском металла. Правая рука небрежно повисла на согнутом колене, пальцы расслабленно постукивали по коленной чашечке. Он был так спокоен и безмятежен, что, казалось, даже если бы прямо сейчас на них с криком обрушились Сенджу, он бы не шевельнулся, а лишь лениво отвел бы в их сторону взгляд. — Брат? — тихо позвал Изуна, его голос прозвучал особенно громко в утренней тишине. Мадара медленно, будто сквозь вату, перевел на него затуманенный, отсутствующий взгляд и чуть сомкнул губы, давая понять, что слушает. — Ты в порядке? Мадара тихо, почти неслышно хмыкнул и вновь уставился в блеклое, белесое небо, где таяли последние звезды. А потом, словно очнувшись от глубокого, тягучего сна, резко распахнул глаза, и в их темной глубине на мгновение мелькнула паника. «Я что, задремал?» — пульс тут же участился, застучав в висках набатом. Он удивленно, почти не веря себе, посмотрел на Изуну, который в немом шоке замер с кружкой в руке, наблюдая за этой внезапной метаморфозой. — Брат? Что случилось? Мадара нахмурился, с силой провел ладонью по слегка влажному от испарины лбу и резко отвернулся. Не пристало младшему брату видеть его таким слабым, рассеянным, уязвимым. Он почувствовал, как прохладный утренний ветерок приятно успокаивает разгоряченную кожу, и тихо, сквозь зубы, пробормотал: — Ничего. Изуна недоверчиво хмыкнул, но не стал настаивать, зная его крутой нрав. Он допил свой чай до дна, не отрывая пристального взгляда от Мадары, который сидел, вновь уставившись в пустоту перед собой, но теперь его лицо застыло в привычной суровой маске. Его бесстрастное лицо, обрамленное непослушной черной гривой, выражало столько скрытых, кипящих эмоций и в то же время не выражало ровным счетом ничего, отчего Изуна забеспокоился еще сильнее. Молча поднявшись, он отошел в их временное убежище — небольшую хижину с татами — и вернулся, неся огромный веер Гунбай. — Брат, держи, — Изуна коротким, точным движением кинул оружие в сторону Мадары. Тот на мгновение растерялся, слишком глубоко уйдя в пучину своих мыслей. Его рефлексы, обычно острые, как лезвие катаны, притупились, но воля мгновенно взяла верх над телом, и он резко выбросил руку, ловя знакомую рукоять. Мадара хмуро, с немым укором посмотрел на улыбающегося брата. Изуна был рад, что подловил его, что заставил проявить реакцию, но эта маленькая победа не унимала тлеющей в груди тревоги. — Ты сегодня слишком беспечен, старший брат. — Хм... — прозвучал невыразительный, низкий гортанный звук. Мадара тяжело поднялся, опираясь на Гунбай, как на посох, кивнул Изуне в сторону темнеющей вдали стены леса и, закрепив веер на спине, медленно, но уверенно зашагал вперед. Их неспешный путь пролегал по росистой траве, на которой солнце уже начинало раскладывать свои золотые блики. Деревья тихо шелестели, раскачиваясь под ласковыми порывами ветра, и вся окружающая атмосфера никак не вписывалась в уродливое, колючее слово «вражда». Здесь было спокойно, безмятежно и… зыбко, как хрустальный сон, который вот-вот разобьется. Внезапно тишину разорвал оглушительный, сухой взрыв, от которого содрогнулась сама земля. Где-то недалеко от них, к югу. Чутье Мадары, до этого дремлющее, заходило ходуном, завывая сигналом тревоги. Всё его нутро, каждая клетка тела кричали: «Вот оно!» Шаринган активировался автоматически, заливая мир кроваво-багровым светом, и Мадара, забыв обо всем, во весь дух помчался на звук, превратившись в размытую тень. Изуна, на миг опешив, едва поспевал за ним, его ноги с трудом выдерживали бешеный темп. Когда Учихи наконец влетели на место происшествия, то, что они увидели, повергло их в легкий, почти ошеломляющий шок. Половина участка леса была повалена, стволы лежали крест-накрест, и в центре этого хаоса зияла глубокая воронка, из которой медленно, как душа умершего, поднимался едкий серый дым. А в глубине воронки… — Брат, смотри! — воскликнул Изуна, и в его голосе прозвучало неподдельное изумление. В воронке, словно пляшущий на ветру осенний лист, колыхалась, мерцала чья-то слабая, но совершенно чужая чакра. Очертания этого человека были такими маленькими, такими хрупкими… — Изуна... там ребенок, — прошептал Мадара, и его собственный голос прозвучал для него чужим. Когда дым окончательно рассеялся, а пыль осела, покрыв все тонким серым слоем, перед братьями предстала сюрреалистичная картина. Маленькая девочка, на вид не старше шести лет, без сознания лежала в самом эпицентре разрушения, на голой, спекшейся земле. На ней был темный комбинезон и короткая куртка с алыми, как маковая кровь, вставками, которые были явно ей велики и болтались, как на вешалке. И на спине куртки, в центре белого веера… — У нее герб Учиха, — пораженно выдохнул Изуна, и его глаза расширились от непонимания. Мадара нахмурился еще сильнее, так что между его бровей залегла глубокая складка. Он чувствовал её чакру — странную, вибрирующую, но в ее основе безошибочно читалась печать их клана. Все его инстинкты, отточенные годами бойни, сейчас кричали, чтобы он покончил с незнакомкой, но сама мысль о том, что это шпион, была абсурдной. Ребенок. Учиха. Шпион. Эти понятия не складывались в единую, логичную картину. Он сам того не замечая, короткими, решительными шагами подошел к девочке вплотную. Только сейчас он разглядел её лицо: бледное, испачканное сажей, с острым, вздернутым носиком. Что-то в её чертах смутно, как далекое эхо, напоминало кого-то. Короткие, темные волосы были скрыты под слоем пыли, а непослушная челка падала прямо на закрытые веки. И очки — странные, круглые очки, которые она носила, несмотря на столь юный возраст. Мадара нахмурился. «Необычно», — пронеслось в голове. Изуна подошел ближе, опустившись на одно колено, и внимательно, как медик, изучающий рану, разглядывал девочку. — Она кого-то напоминает. — Я заметил, — отрубил Мадара. — Надо ее забрать. Мадара вздрогнул, будто его хлестнули по щеке. «Что он только что сказал?» — Брат. Этот ребенок из Учих, нельзя, чтобы ее нашли Сенджу, — настаивал Изуна, и в его голосе зазвучали стальные нотки. В его словах было холодное, неоспоримое зерно истины. Неизвестно, что сделали бы Сенджу с ребенком соперничающего клана, ведь ряды Учиха редели с каждым днем, но и у Сенджу ситуация была немногим лучше. Мадара честно признался себе: увидь он кого-то из их клана на своей территории, он, не задумываясь, пустил бы в ход меч. Он тяжело, почти с рычанием, вздохнул, и Изуна тут же воспринял это как знак согласия. Изуна осторожно, почти с отеческой нежностью, приподнял девочку, его пальцы ловко застегнули на ней слишком большую куртку, плотно обернув её вокруг хрупкого тельца, и, бережно взяв на руки, как самую хрупкую драгоценность, он направился в сторону дома. Мадара больше не проронил ни звука, стоя недвижимо, как каменный идол, посреди разрушения. Но внутри него, в самой глубине, что-то кричало, ликовало и трепетало одновременно. События, которых он ждал с самого утра, сделали свой первый, необратимый ход. Колесо судьбы, с скрипом застоявшееся на месте, наконец-то дрогнуло и начало свое медленное, неумолимое вращение.