До трясущихся коленок

/Это было впервые для Фила, когда он оказался обездвижен/ Когда Илья не давал и шанса на выпутывание. Когда ремень обычно туго прилегающий, куда сильнее стягивал и надавливал. Когда руки завязали сзади, предплечьями друг к другу, а ловкой подножкой увалили на кровать в пару мгновений. Когда Илья совершенно бестыже уселся ему на колени и сжал до ноющих покалываний светлые локоны, направляя к фарфоровой коже с таки пробегающими порой крапинками рыжинок. Скаля клыки в довольной бесовской улыбке. А взгляд его передавал приказ, передавал полную власть, и не смотря на это, в них читалась редкая, до чёртиков редкая, нотка игривости, и Фил уже от одного этого готов лужицей растечься. Он послушно припадает губами, мажет крупно языком, подстраивая действия под чужую реакцию, вот сейчас например волосы сильнее оттягивают, прижимают ближе настойчивее, но что важнее — тихо скулят, — значит темп и сила приложены верно. Фил бы пошёл дальше, влажно вычмокивая и нежно выкусывая ключицы, плечи, но каждое его действие контролируется, и идти вразрез с тем, чего хочет Илья, — затея бессмысленная. /Это было впервые для Фила, когда не он в их кровати подготавливал Илью к «сеансу любви»/ Бывало конечно, что Илья сам тянулся в нетерпении, или подготавливал себя до того как простыни коснутся кожи. Но Фил всё равно Илью в объятия утягивал, целовал нежно что под губы попадётся и касался сам, перепроверяя, лаская, любя каждую клеточку, каждый миллиметр. Чтобы их постель не превратилась в автоматизм. Чтобы не забываться в страсти. Чтобы помнить о том, что главная цель — любить. Показать что любишь. Дать ощутить насколько любишь. Как. Взять всего и самому отдаться без остатка. Не торопиться. Чёрт возьми. Не торопиться. И быть настолько нежным, чтобы самому от этого трепета в чужих глазах плавиться. Даже если хочется всего и сразу, без прелюдий, без «лишних» телодвижений. «Но это тогда не любовь» — хмуро качает понурой головой блондин — «Это животный секс. Сухое удовлетворение низменных потребностей».  А речь всё-таки совсем не о Филе, и не о ком-то другом. А об Илье. О его Илюше. Нежном. Ранимом. Любящем всем своим разбитым сердцем. Переживающим всей своей истасканной душой.  С кем угодно Филу и за плату не надо.  С Ильёй же без любви нельзя.  Посыпать любовью. Изнежить любовью. Наполнить любовью. Только так. Так. Никак иначе. Но сейчас у Фила нет совершенно никакого выбора. Никакого права голоса. Илья прижимает его к груди, второй рукой расстёгивает джинсы. Ныряет под резинку, безотчётно проводя по всей длине ладонью с пару раз. У Фила глаза сами закатываются видеть насколько Илье приятно, насколько хорошо. И он тихо стонет от всей этой картины, от её осознания. Илья, очнувшись и слегка смутившись, скользит рукой с пшеничных прядей на соблазнительную шею, притягивает нежнее, стягивает с себя ткани до середины бёдер и приникает пальцами к нутру. Мягко массирует, расслабляясь, даже забывает контролировать Фила, просто держится за его шею. Фил целует кратко грудную клетку, раз выпала возможность повольничать. Замечает напряжённое лицо партнёра, сосредоточенно нахмуренные брови, сжатые губы. Соображает. Мажет широко языком полосу по рёбрам, втягивает губами ореол. Илья слегка недовольный, что его отвлекают, обращает внимание на Фила. Тот тоже крайне недоволен. — Нет, не развяжу. Безмолвный вопрос получил свой отказ. Илья накрыл ладонью сверлящие взглядом сапфиры, и коснулся себя снова. У Фила пересыхают губы, он нетерпеливо увлажняет их своей слюной. Илью несомненно заводит эта картина. — Позволь мне поучаствовать, — просит блондин поломанным голосом. Кажется, пересохли у него не только губы. Илья не знает, что мешает и смущает его больше — взгляд Фила или то, что он говорит. То каким голосом он говорит. Он закрывает глаза и опускает ладонь ниже, накрывая чужие губы. Тот целует ладошку, проводит по ней языком. — Илья. Пожалуйста. Открой ящик, — Фил звучит и выглядит крайне истерзанно.  Когда смазка льётся по ладони, Черных, кажется, расслабляется. Он прикрывает глаза и утыкается носом в своё личное звёздное небо, расписанное на фарфоровой груди. Тихо, словно обиженно, просит: — Обними меня. /Это было впервые для Фила/, когда его любовник неспешно скакал сверху в своём мега медленном темпе, иногда ускоряясь, как бы поддразнивая, со всей самодовольностью в нём нашедшейся, глядел сквозь полуприкрытые веки, выражая в глубине своих янтарей негу удовольствия. И удовольствие это было не простое, это были его садистские закидоны, которые, о чудо, он впервые так яро проявил. Не сказать, что раньше связывание их постели было чуждо, но до сих пор оно всегда было направлено на доставление полноценного удовольствия, без зажатостей партнёра и глупых ненужных отмазок. Сейчас же Илья отрывается по полной, задыхается от чужого молебного скулежа, от этого нетерпеливого яростного оскала, от этих просящих иссиних глаз, покрытых пеленой страсти. Скользит своим членом о чужой нагой живот, сжимая в руке подол футболки, этими же пальцами впиваясь в чужое надплечье до боли, до красных вмятин от ногтей. Скользит до чужого гортанного рыка, и улыбается чуть надменно. А затем небрежно толкает в грудь, заставляя Фила упасть на руки. Никакого прежнего обеспокоенного взгляда, брошенного Ильёй, никаких нервных: «больно? Извини. Снять ремень?» Фил сам виноват, Илья не раз грозился сковать и вытрахать из Черных всю дурь.  (И, если быть честным, Филу до мурашек приятно, что даже в такой ситуации, Илья подумал о травматичности и решил быть принимающей стороной, а не резко вбиваться в филовские бёдра) Почти соскальзывает с чужого члена, приподнимаясь, и совсем по-собственнически по ткани руками водит, обводит любимые соблазнительные изгибы, настойчиво хватается за всё и лапает лапает лапает. Чужие бока, рёбра перебирает, грудь мнёт в силу того, что там вообще мять можно. Присаживается на половину и вновь почти выскальзывает, хныканье совсем маслит его слух, и он делает так снова. Улыбается засранец, и Фил бы пообещал ответить тем же, но глупо наказывать за наказание, остаётся лишь жмуриться, губы кусать и в локти пальцами впиваться. Илья лодыжки поверх чужих бёдер уложил, предупреждая срывы на самовольство, так что даже позывы толкнуться приходится сдерживать. Руки под тканью нагло разгуливают, растягивая бедные хлопковые волокна. Это футболка Ильи, поэтому Фил даже гипотетически не сможет вкинуть шутливую просьбу не растягивать вещь. Дразнят, издеваясь, теребят, сжимают взбухшие ореолы. Оглаживают нежно невесомо вкруг, затем вминая. Любуется страдальческим видом, вслушивается в скулёжную сонату, и вдоволь наигравшись, проходится подушечками пальцев вниз по торсу, всё настойчивее давят, чем ниже спускаются. Фил срывается, рефлекторно дёргает бёдрами вверх, и Илья на встречу усаживается полностью. Ушей касаются два протяжных стона, слившихся в одну единую звуковую линию. Сегодня Илья будет двигаться исключительно в своём темпе.  Сегодня Филу довелось любоваться самой — до трясущихся коленок — развратной картиной.