По ту сторону двери

      Знаете, человеческие тела ужасно воняют после смерти. А теперь представьте запашок, который появляется от палящего солнца, в такую невыносимую жару тело начинает течь, пузыриться, от этого подойти к черным мешкам невозможно. В воздухе стоит тяжелый запах испорченного мяса и прогорклого жира, смешанный со сладковатым ароматом разложения. Так выживаю я. Так выживали мои гости, пока их…       А, ну да. «Гости», хах. Мысль о значении оставила горький привкус. Это жестокая шутка, издевательство над истинным смыслом этого слова. Больше никто не зовет так родственников и друзей, которых ты, как примерный хозяин, ожидал у себя, подготавливая поляну попышнее, да постели потеплее. За дверью только подобия людей, мечтающие, чтобы их впустили. А потом они возьмут и убьют невинных людей в твоем доме. Вот так легко, без капли совести и сожаления. Откуда они возьмутся у ходячих, мать его, трупов?       И вот я из раза в раз достаю ружье, из раза в раз проверяю, белоснежные ли у них зубы, насколько красные глаза, есть ли грязь под ногтями, есть ли у них на подмышках волосы. Блять, только подумать об этом, я проверяю ебучие подмышки, чтобы выжить! Это зверство. Ужас. Всё, что происходит вне моего дома — полный пиздец. И, кажется, скоро этот пиздец произойдёт со мной. Да чему там казаться? Это факт.       Сколько я сам убил обычных людей, путая их с этими уродами? Сколько умерло гостей? Скольких они убили в этих стенах, пока я пытался поспать ночью хотя бы три-четыре часа?       И вот… Их нет. Маленькая, беззащитная девчушка, дочка моего соседа — её забрали эти уроды из КЧС. Мужчина из бара умер в первый же день. За ним погибла женщина, по ее словам, кассирша, у которой совпали все признаки. Я застрелил ее. Застрелил после нее еще нескольких этих уродцев. Были и те, чьей судьбе я действительно посочувствовал. Опаленный парень, к примеру. Пожарный, пытавшийся спасти многих, но… Он трагично умер день назад. Как и воспитательница, совсем сошедшая с ума и прикончившая себя моим же оружием.       Чувствую ли я себя после этого хреново? Да, черт возьми, да. Каждая смерть в этом проклятом доме гудит в ушах, заставляя терять рассудок от ожидания какого-то волшебного чуда, как во всех книгах с хорошей концовкой.       А дни всё шли. Пока не осталось никого, кто находился бы рядом. За исключением рыжего кота, которого принесла та стремная балерина. Ну, напарник, видимо, мы с тобой так и помрем рука об руку. Или, правильней сказать, рука об лапу? Эх, хотел бы я знать, что хотя бы ты выживешь, пушистый герой.       Не столь опасна жизнь в одиночестве, сколько то, что явится, если не останется никого…       Я проснулся в холодном поту той ночью, и тут же услышал громкий стук в дверь.

СТУК. СТУК. СТУК.

      Он повторялся, давил на голову, отдавал в виски, заставляя тело дрожать от страха, а ноги подкашиваться от нарастающего чувства тревоги. Пришел урод… Пришел и знал, что я отсюда никуда не убегу. Может, если бы я просто ушел спать дальше, он бы обошел мой дом стороной? Оставил в покое и не появлялся? А может, зашел бы и скрутил голову во сне. Кто знает, какой вариант мог оказаться лучше.       Я никогда так долго не шел к этой злополучной двери. Ноги были ватными, а в горле застыл ком, сотканный из всех негативных эмоций. Наконец, я с тяжелым вздохом заглядываю в глазок. Мрак снаружи был гнетущим, густая, тяжёлая тьма, которая, как мне казалось, душила любой намёк на жизнь. Деревья стояли, словно часовые, их искривлённые ветви тянулись, как когтистые пальцы, к безлунному небу. Квартиры вдалеке сожжены и в их оставшихся безжизненных руинах можно было встретить лишь напоминание о беззаботном прошлом. Воздух казался неподвижным, почти удушливым в своем спокойствии, словно сам мир затаил дыхание в ожидании того, что скоро произойдет.       Властвовала тишина, тяжёлая и гнетущая, она заглушала даже звук моего собственного дыхания. Я увидел сначала мутные очертания худощавого тела перед собой, а после — маниакальный взгляд и хитрую улыбку, которые запомнил так хорошо, что они мне порой снились в кошмарах. Страх охватил и без того беспокойное сердце — инстинктивный ответ на полную неправильность происходящего.       — Привет-привет. Вот мы и встретились снова, да?       Я не отвечал. Его голос был странным: не особенно высоким, да и не низким, но полным какофонии эмоций. Это был голос маньяка, давно утратившего последние остатки человечности, голос, источавший тошнотворную сладость обаяния социопата. Он был по-настоящему счастлив, по-своему, извращённо. Предвкушение ближайшего будущего, восхитительный трепет предстоящего акта моей смерти. Я чувствовал, как она нарастает в нем — темная и коварная радость, которую могла принести только перспектива отнять жизнь. Его глаза сверкали безумным блеском, когда он смотрел на мою дверь, являющуюся единственной преградой между нами. Упивался страхом, который чувствовал через неё, сладострастным ужасом, отражавшимся у меня на лице. Ведь он совсем скоро его увидит.       О, он прекрасно знал, что скоро убьёт меня, и это знание наполнило его чувством эйфории, почти подавляющим своей силой. А я видел перед собой нагнетающую пустоту, словно мрачную киноленту, прокручивающуюся в сознании, заставляющую вспомнить моменты, которыми дорожил раньше, и воспоминания, давно потерянные в омуте времени. Бледный не торопился, смакуя каждый момент этой тишины, растягивая мои страдания, пока они не достигнут пика.       — Молчишь? Что такое? Чувствую, ты совсем опечален чем-то.       — Пошёл ты, — слова вырывались с моих уст с желчью и ненавистью к существу. Плевать, всё равно скоро сдохну. Терять нечего.       — Ха-ха! Не расстраивайся. Это происходит с лучшими из нас. А может, вернее сказать, из вас? — его улыбка во все тридцать два вызвала во мне только тошноту. — Люди сражаются за что-то, пытаются преодолеть кризис и как-то пережить это. Но в конечном итоге я вижу их округленные от ужаса глаза. Знаешь, они очень живописные. В глазах можно прочитать многое. Например, то, что крутили вам по новостям, да? Эти «признаки». Как отличить гостя от живого человека. Но знаешь что? У вас у всех будут покрываться кровавой сеткой глазные яблоки, когда вы задыхаетесь. О-о-о, они так красиво наливаются кровью, а голова бухнет! Ты будешь синим, как труп. Конечно, ты ведь и впрямь скоро станешь трупом… Но эта грань между жизнью и смертью, прекрасная, как искусство художника, рисующего портреты! Наносить хаотичные удары по телу твоего убийцы, в попытках выбраться или оттянуть неизбежное. Красивая картина. И автором оказываюсь я.       — Доставляет удовольствие убивать? Хах, да ты не художник, ты просто псина, идущая на запах мертвечины.       Я слышу его смех. Противный скрежет зубов, а после… Его лицо становится удивительно серьёзным. И эта серьёзность пугает даже больше столь привычной улыбки.       — Я ведь уже упоминал, что миром правят собаки. Но знаешь, я убиваю, а не радуюсь трупам, которые сдохли не от моей руки. Но мне нравится твоя… философия. Так скажи. Ты же один, верно?       Я молчал пару секунд, не больше.       — Да. Один. — просто не видел смысла врать. Он ведь и без моего ответа всё знает. Он поджидал и гадал, когда это случится. Наверняка он ждёт не дождётся… Когда сможет…       — Не соврал. И действительно… Хахахаха! — его смех я слышу так громко, будто он уже вошёл внутрь. Но вот я вижу, как он хватается за ручку моей двери. Это конец. — Я открою.       Я тут же отошел от двери, ища ртом воздух, пытаясь не задохнуться от нарастающей тревоги. Совсем не хочется дрожать, не хочется бояться, но меня переполняли навязчивые мысли о надвигающейся смерти. Я не готов к происходящему. Слышу стуки, треск. Дверь отлетела в сторону, и вот мы впервые видим друг друга вживую. Я знаю, что маньяк изучал меня своими черными, пустыми глазами, а его гадкая улыбка во все зубы заставила меня застыть в ужасе. Его же лицо и тело я, почему-то, запомнил прекрасно. Каждую деталь, каждую морщинку, каждое ребро на оголённом торсе.       Мир сузился до его пальцев на моей шее. До хруста в горле. До последнего так и не сделанного вдоха. Впиваясь пальцами в его тонкую, длинную руку, я искал помощи, что освободит и не даст погибнуть в дикой агонии. Но несмотря на внешний вид этого маньяка, силой он обладал немереной, ведь ничего из того, что можно было попытаться сделать в такой момент, не остановило бы кровожадного безумца.       Всё происходящее шло точно по его задумке. Сценарий, которым он так любезно поделился ранее, свершился. Мир перед глазами терял краски, расплывался, тело обмякло и… Я никогда не чувствовал такого большого желания выжить.       Как только я начал терять сознание, то ощутил, что тело резко оказалось в свободном падении. Я ударился головой о пол, и тут же схватился за покрасневшее горло. Ко мне вернулась способность дышать. Нет, не так. Мне позволили вновь задышать. Едва подняв голову вверх, я увидел длинный силуэт моей погибели, с той же неизменной гримасой, но что-то всё-таки изменилось.       — Знаешь, а ведь мне так нравилось каждый раз приходить к тебе и… философствовать.       Его голос приобрел непринужденный оттенок, как будто он обсуждал погоду или последние события в городе. В нем не было ни заметного тембра, ни особой интонации, а скорее ровная, почти скучающая монотонность, которая противоречила полному безумию.       А ведь действительно, бледному всегда нравились наши короткие беседы, я знал это и без его подтверждения. Он получал свое собственное, не поддающееся никакому описанию удовольствие, заключенное в наблюдении за тем, как я пытаюсь понять его противоречивое мировоззрение, преодолевая непробиваемые стены моей собственной поехавшей психики. В некотором смысле я бы мог предположить, что был для него своего рода музой — источником вдохновения для темных и порочных уголков воображения.       Но теперь, когда он навис над моим скрюченным телом, он не мог не почувствовать укола разочарования. На самом деле для него это было жалкое зрелище, и именно оно заставило задуматься…       — Почему ты пытаешься выжить? — спросил он, и в его голосе прозвучало почти искреннее любопытство. — Почему бы просто не отпустить все и не насладиться сладким избавлением в виде забвения? Этот мир, это несправедливое и жестокое существование не стоит тех усилий, которые требуются, чтобы его вынести. — Его губы скривились в усмешке, когда он посмотрел на меня сверху вниз, наблюдая за тем, как вздымается моя грудь при каждом неровном, болезненном вдохе. — Посмотри на себя, — сказал он, и его голос сочился презрением. — Твои страдания, твоя агония — это воздух, которым я дышу, пища, которая поддерживает тьму внутри меня живой и процветающей.       Он опустился на колени, приблизив свое лицо к моему, его глаза горели безумным, лихорадочным огнем.       — Так зачем бороться с этим? — прошептал он, обдавая кожу леденящим и зловонным дыханием. — Почему бы просто не сдаться и не позволить пустоте завладеть тобой? Это было бы намного проще, намного…       — Кх-кха… — я откашлялся, но подметил, что длинный замолчал и ждёт моего ответа, — Да, отбирать жизнь ты можешь. Кто же тебе это запретит? Тебя даже пули не берут. Ты убиваешь всех — военных, невинных, одних… Так заверши начатое. Побудь тем, о ком говорят в новостях, кого боятся люди. Делай то, что считаешь справедливостью в своем воображении.       Да. Сделай это.       — Вот почему ты не взял ружьё. Знал, что такой бесполезной игрушкой мне не навредить. Те солдаты пытались, и ты видел каждый мой кровавый холст через окно своего одинокого дома… — он вновь схватил меня за шею, но в этот раз намного слабее. Будто бы он игрался, припугивал, но пока не собирается действовать жестче. — Но зачем же разбрасываешься словами, если в твоих глазах я всё равно вижу страх? А?       — Потому что мой страх и отч- кх-кха… отчаяние… Не будут тебе «подпиткой». Так что убивай, — цокнул я, больше всего на свете желая плюнуть прямо в лицо этому идиоту. Оскалив зубы, подметил, что вдруг маньяк на них как-то странно смотрит. Не отпуская мою шею, он приближает другую руку, оттягивая в сторону щеку. Зажмурившись, я заметил, что он осматривает меня, но зачем?       — Как забавно. Смотри, какие белые. Прямо, как у нас, а? И шея твоя будто бы создана для моей руки. Может, у тебя и грязь под ногтями есть? И какие там ещё признаки перечисляла эта бесполезная бригада работников?       — Да заткнись ты… — я вобрал ещё воздуха в легкие, продолжив не сразу. — Убей. Признай, что ты ошибся в своих суждениях на мой счёт. Мне плевать на жизнь. Хватаюсь ли я за шанс? Да. Но хочу ли я этого? Ты уже передо мной. И скоро убьёшь меня. Боюсь? КОНЕЧНО, Я, БЛЯТЬ, БОЮСЬ. Это отличает людей от таких уродов, как ты.       — Да ну? И что, не один из гостей, которых ты убивал… не боялся смерти? Не пытался переубедить тебя? М? — он насмехался надо мной, а я злился. Так сильно, что схватил его руку, сжимая так сильно, как только получалось.       — Пытались. Но что взять с ходячего трупа? Только желание. Убивать. — хрипло подметил я.       — А вот… и не угадал! — его рука опустилась с моей шеи на грудь, а остановилась уже на торсе. Чуть сжимая своими тонкими, длинными пальцами мою талию, я чувствовал странное исступление от происходящего.       — Ты что делаешь?!       — Да так. Пока не убиваю тебя, а доказываю обратную гипотезу. Как ты сказал, я ошибся? Будем же неправы оба, — его ответ меня ничуть не утешил, холодные пальцы скатились пониже и юрко нырнули под мой свитер, поглаживая тело. Сердце пропустило глухой удар.       — Какого хуя?! — я чувствовал, что могу позволить себе отползти, но маньяк схватил меня за грудь, а второй рукой притянул к себе, нависая сверху. Мы лежали на полу, и он начал лапать мое тело, схватился за сосок, оттягивая его. Я шикнул, снова попытался отползти, и тут же ощутил на коже жгучую полосу.       — Так-то, не нужно вырываться. — он рассмеялся, его пальцы сильнее впились в место, где он только что меня поцарапал. — Впрочем, мне даже нравится, как ты сопротивляешься.       — Ты больной ублюдок, прекрати и убей меня уже!       Но теперь не отвечал он. Схватил меня и прижал к прохладному полу (забавно, да, ведь на улице такая ужасная жара?), я услышал, как мяукает кот в углу комнаты и после убегает в открытую дверь. Пусть. Даже на этих адских улицах безопасней, чем в моем ебучем доме. С чудовищем, со столь устрашающей улыбкой и взглядом психопата. Отчего-то на моем лице возникла улыбка. Нервы сделали свое, мозг, до этого лишенный кислорода и погруженный в ужасающие картины скорой смерти, не выдержал этой последней выходки безумца. И вот это уже заставило его вновь заговорить:       — Не ожидал чего-то подобного, да? — я не видел смысла отвечать на столь глупый вопрос. Тем более, я не видел смысла тогда во многих вещах. В его довольной морде, в его вздымающейся от возбуждения груди, в его руках уже приспускающих брюки. Я не чувствовал ни желания, ни страха, ни малейшего шанса на спасение. Почему я? Почему так? Вопросы, кажется, не имели смысла.       Холодное дыхание прямо над моим ухом заставило покрыться мурашками чувствительную кожу, от его запаха рта меня выворачивает наизнанку. Взгляд всё же опускается ниже, собственная улыбка медленно спадает, когда я подметил бугор на брюках — единственном элементе одежды маньяка. И он, видя мою реакцию, довольный, как Бобик, получивший косточку, прижался своим возбуждением к моему заду.       — Чувствуешь? Такие… странные, забытые ощущения. Интересно, какого тебе в твоей роли?       Я снова молчал. Заебал со своими вопросами. Сколько можно? Не хотел я слушать тебя, не хотел знать, что ты будешь делать, что чувствовал ты, я, да кто угодно. Хотел поговорить — говори сам с собой. Философ хуев, вот честное слово! Насиловать задумал, да и пусть. Я не мог сбежать, не стал бы умолять. Мне лишь оставалось жалеть, что не принял смерть от его руки сразу. И эта бесполезная жалость к самому себе не исправит всех совершенных ошибок. Как бы сильно я этого теперь не хотел.       — Действительно, красивая у тебя улыбка. А ноги даже не брыкаются. Может, просто ты хотел этого всегда? Признайся, хотел бы такую судьбу? Это ведь лучше смерти, правда?       — По-настоящему я хочу увидеть, как тебе зубы выбьют и беззубую морду повесят на кол так же, как делал это ты.       — Хе-хе. А угрозы-то всё ещё льются. Значит, всё-таки боишься!       Проницательный дохера, да?       Он вновь схватил меня за щеку, и начал с усердием изучать зубы, которые ему, по невиданной мне причине, так сильно понравились. Хотя я догадывался о том, что маньяк просто видел в этом забавную для себя иронию. Действительно, быть похожим на гостя, так весело, ведь правда? Его пальцы неприятно давили мне сначала на щеку, а после на ровный ряд передних зубов. Я зажмурился, и попытался сначала сжать их, но он со скрежетом стал водить своими ногтями по ним, точно цеплял струны расстроенной гитары. Тогда я решил открыть рот. Лучше бы я не делал этого. Лучше бы подождал еще немного, пока маньяк не наиграется и не отвлечется на что-то другое.       Он вставил пальцы мне прямо в глотку, да так глубоко, что мои глаза распахнулись от шока. Я попытался отодвинуться, но от этого, с безумной улыбкой, мужчина только уперся пальцами в заднюю часть горла, задевая костяшками маленький язычок. Меня затрясло, душа вылетела из тела, а вместе с ней и все остальное. Под остальным я, конечно же, имею ввиду рвоту, вырвавшеюся из желудка прямо на пальцы мужчины, на пол, на его брюки, на мои…       С каким же удивленным лицом он взглянул на меня, когда это произошло. Я закашлялся, попытался глубоко дышать, хотя его пальцы всё ещё были внутри. Только тогда он решил вытащить их, а хохот разнесся по всему дому, будто раскаты грома. Мое состояние будило в нем самые потаенные желания, самые гадкие и мерзостные идеи.       — Как мило, посмотри, что ты тут устроил. — он провел рукой по моей щеке, нежно поглаживая, как поглаживал бы отец своего ребенка, который не дотерпел до туалета. И этот жест, казалось, вызвал во мне даже больше рвотных позывов, чем его пальцы в глотке. Я прислоняю свободную руку ко рту, пытаясь хотя бы немного стереть те остатки еды и гадкой желчи, что вышли из желудка.       С ловкостью змеи он перехватил мою руку, не давая дотронуться до лица и прижал её к полу. Я попытался остановить его второй, но и она оказалась схваченной, он завел обе за мою голову, тем самым прижимая к полу. Ни вырваться, ни пододвинуться. Разве что ноги были свободны, но даже мне с моей раздраженной психикой в такой момент было ясно одно — пну его, и я труп. Причем не труп-труп, а такой полуживой, как тот пожарный, труп. Труп с кучей ран, но пока не мертвый, а мучающийся в своей агонии труп.       Труп, сгорающий от боли и ненависти ко всему миру.       Длинный навис надо мной. Его дыхание уже не так сильно выворачивало наизнанку. Кажется, человек в критической ситуации может привыкнуть к любой херне. Хотелось бы верить, но любое действие с его стороны встречалось мной с презрением, с попыткой отстраниться или закрыться. Я бы душу дьяволу продал, если бы мог взять и потерять сознание.       Но нет, мое имя запишут в хроники мучеников.       Ой, да кому я пиздел. Мое имя не вспомнит никто в этом забытом самим Богом мире.       Ему хватило одной руки, чтобы удерживать обе мои. Другой же мужчина опустился к моему животу, снова решил взяться сначала за талию, потом за напряженный живот, за часто вздымающуюся от страха грудь. Он поглаживал дрожащее тело, нарочито нежно пробегался по особо чувствительным местам. Наверняка хотел попробовать возбудить ради очередной своей дикой игры. Хуй там плавал, дружок. Я скорей помер бы, чем почувствовал хотя бы каплю желания от действий такого мудака, как ты.       И, либо он прочитал мои мысли, либо догадался сам, что приятное не работает так, как хочет он, вдруг решил действовать более радикально. Схватил за свитер и легко разорвал его, обнажая тело, чтобы не приходилось возиться.       — Домовладелец, тебе следует загладить свою вину... Я дам выбор — поцеловать меня или слизать всю свою рвоту с каждой поверхности, на которую она попала, — он положил руку на мой живот, всё так же нежно поглаживая, — У тебя мало времени на раздумья… Иначе придется решать за тебя.       Выражение шока на моем лице, смешанного с гневом, желанием размазать эту рожу, отвращением и ненавистью, невозможно было передать. Я не смотрел так ни на кого в своей жизни. Кулаки сжались, запястья, все еще контролируемые безумцем, дрогнули, в попытке вырваться и врезать ему так, что идеально белые зубы выпадут изо рта. С каким бы, черт возьми, кайфом, я бы месил его лицо. Это лучше, чем убийства, о которых он говорил. Это настоящая эйфория.       — Поцелуй. — да, при выборе между самым ужасным в мире поцелуем и поглощением собственной переработанной еды обратно: с себя, с него, с его тела и пальцев… Я решил пойти по пути наименьшего сопротивления. К тому же, я кое-как смог привыкнуть к запаху разложения и его отвратного дыхания. Просто знай, урод, что я укусил бы твой блядский язык, если бы ты засунул его слишком глубоко. И похер на твои наказания. Конечно же, ни одну из мыслей я не озвучил.       — Ого, вот как. Как… интересно. — лицо бледного с болезненной медлительностью приблизилось к моему. Словно бы мне и так было недостаточно растянутого мгновения, превратившегося в худшие минуты моей жизни.       Я поймал его губы своими, не в силах противиться натиску. Зато сжать зубы покрепче и не давать проникнуть в рот мог, это и делал, не давая ублюдку пофантазировать вдоволь. Он пару раз пытался языком пройтись по моим деснам, по внутренней стороне щеки, но ряд моих зубов перекрывал ему любую возможность сделать большее. Маньяк не стал церемониться. Просто схватил меня за подбородок свободной рукой и с силой потянул его вниз, заставляя разомкнуть челюсть. Я попытался сопротивляться и дальше, но быстро получил за это второе наказание. Бледный резко отпустил руку и ударил меня по животу так сильно, что я на секунду подумал, что из меня выпадет собственный желудок. Я закашлялся, задрожал, а он схватил меня за талию, и проник своим омерзительным языком внутрь. Шерудил, изучал, наслаждался тем, как я задыхался и протяжно мычал. Так продолжалось около трех минут, а может и больше. Последнее, что получалось сделать в такой ситуации, это считать срок до ее избавления.       Вот, кажется, хуже уже не будет. Хуже просто не может быть.       Но у вселенной были свои планы на меня.       — Такой волевой, такой недоступный. Знаешь, что сопротивление бесполезно и все равно стараешься сделать что-то. Это даже впечатляет.       Мой взгляд, опустошенный и уставший, встретился с его черными, как смоль глазами. Он, без сомнений, был доволен собой. Мы оба знали, что будет дальше.       Он поднялся, отпуская меня… и начал избивать. Бил по ребрам, по почкам, по рукам и ногам. Не трогал, разве что, самые интимные места. Наверняка хотел оставить на десерт. Каждое его действие можно было расценить, как тот или иной прием пищи. Даже больше, как позиции меню в ресторане. Он начинал с закуски, томно наслаждался вкусом и подготавливал себя (и меня) к дальнейшей дегустации. Дальше подали первое блюдо. Словно теплый суп, только-только снятый с плиты, он поедал его, наслаждался каждым вложенным в него ингредиентом. То, что происходило во время побоев впору было назвать основным блюдом. Его удары сродни шефу, тщательно подготавливающему кусочек мяса для жарки. И меня, как свиную отбивную бросили в раскаленное масло.       Вот оно, сэр, ваше блюдо готово к подаче. Остается только добавить гарнир. Хватай меня за волосы, впечатывай в стену. Лижи и кусай раны на теле, стягивай с меня брюки. Оставь меня без всего. Зачем мне нужны эмоции и чувства? Они мешаются. Они препятствие этому акту. Прими мое нагое тело и сожри его без остатка. Твой главный десерт уже готов.       Сердце бешено билось, кажется, вот-вот и остановилось бы. Как бы я был рад. Было бы так легко, так просто. Я уже ничего не понимал. От боли виски прошибало током, я едва мог двигаться, не то, что говорить. Но он и не разговаривал со мной больше. Только готовился к грандиозному финалу этого пиздеца. Я даже не помню в какой момент оказался без трусов. Наверное в тот же, что и без штанов.       Не глядя в его сторону, мог лишь догадываться, что там происходит. Вот он пытался войти в сухой проход. Тыкался пару раз головкой, никак не получалось. Ни у него, ни у меня не было ни капли влаги для такого действия. Обломись.       Ах, да. Конечно, ты же знаешь, как избежать такой конфузной ситуации. Ты у нас все знаешь. Ты гений. Непризнанный философ и художник. Тебе нужно лишь подойти и схватить меня за волосы, заставляя присесть на коленях перед твоим всемогущим ликом. Посмотреть на этот член.       Самый, кстати, обычный. Без тентаклей, выпуклостей, не ребристый и не изогнутый. Просто большой и возбужденный. Такой же, как его хозяин, с радостью наблюдающий за мной с вечной улыбкой на лице. Выбора у меня не было. Тело едва держалось, и всё же недостаточно ослабло, чтобы взять и упасть. Мозг едва работал, и всё же недостаточно, чтобы отключиться и перестать чувствовать даже каплю эмоций. Везде взял помалу. Вот молодец. Соблюдал баланс. Не дал мне отрубиться раньше положенного.       Я смотрел на достоинство перед своим лицом и понимал одну простую истину — это последний мой билет свободы. От мук, от усталости, от боли и от него. Он изнасилует меня. Со смазкой или без — сделает это. Вопрос лишь кричал бы я от боли или хотя бы немного смягчил свою и без того незавидную судьбу. И от этой мысли… вдруг становилось так спокойно. Я взял его в рот, смачивая и двигая головой в среднем темпе. На глазах проступили слезы. Как отвратительно то, что я делал. Я мерзок. Гадкий настолько же, насколько гадок этот бледный урод. Я ненавидел себя и вбирал его член, стараясь смазать всю длину, даже если давился, если желудок крутило снова и снова.       Только, когда я уже совсем выбился из сил, он отстранил меня от себя. Смотрел с несуществующей жалостью, тихо произнес, одними только губами:       — Так старался, что аж не хотелось тебя отвлекать. За это полагается награда, ведь так?       Мне безразлично. Он толкнул меня обратно на пол, во мне не было ни капли сил, чтобы приземлиться помягче. Мне не повезло, и удар головой снова не летальный. Мои ноги закинули на плечи, а бедра с силой сжали сильными лапищами. Его орган входит внутрь, и, о боже, это было ужаснее любого избиения. Зад жгло, будто меня там резали пилой, а не насиловали. Я сводил ноги, кричал, изгибался, только бы он быстрее покинул мое тело. Только бы быстрее закончился этот кошмар.

      И лишь остатки воспоминаний в тот миг напоминали о его вопросах, на которые я тогда отвечал односложно, почти неслышно.       «Мой дорогой домовладелец… Как я и говорил, мы вернёмся к вопросу о наших отношениях совсем скоро. Ты ведь понимаешь, мы действительно разделяем столько общего, хоть и считаем истину друг друга ложной. Знаешь, мне показалось это еще с первой встречи. Но я не буду заставлять тебя отвечать на это во второй раз. Ты поймёшь. Не сейчас. Позже. Лучше ответь мне вот на что… Как ты считаешь, как появились мы, гости?»       Он вынимает орган из меня, и прижимается своим достоинством к моему, пытаясь найти во мне хотя бы каплю возбуждения. Не ради моего удовольствия, нет. Ради собственной потехи.       «Из-за… смерти».       Он покусывал мои плечи и грудь, оставляя засосы и царапая руки. Заламывал их назад, вновь входя внутрь и, порыкивая, двигался внутри. Сначала делал это медленно и размеренно, желая потянуть сладостный (для него) момент.       «Мгм… Но какой»?       Толчки усилились, не давая ответить на вопрос. Или… он так давал мне подсказку? Как только маньяк остановился, я ответил:       «Насильственной? Ужасной?.. Несправедливой»?..       Его улыбка меня уже давно не пугала, а поза вновь менялась. Он переворачивал меня на живот, заставляя мой собственный член упереться в пол, притягивал поближе и сжимал бедра, управляя мной, как куклой, которую было удобно насаживать на свой хуй.       «Ты близок к горькой правде, домовладелец. Весьма, весьма близок к истине… Я дам тебе ответ, как только мы закончим»…       Но ответа не было. Поза раком оказалась последней позой, в которой он меня брал. И тогда он вновь схватился за мою шею, перекрывая доступ к воздуху, как в момент, когда только вошел в дом.       «Последний мой подарок для гостеприимного домовладельца»…       Я почувствовал, как внутри всё переполняется чем-то вязким, горячим, а его член изрядно пульсирует. Сам я не достиг оргазма. Чего уж там, весь процесс сулил только боль, поэтому член не был в возбужденном состоянии.       Последний подарок. Последний мой вздох. Перед глазами появляется мираж собственного небольшого домика. Единственного целого во всем этом хаосе. Последнее воспоминание.

ХРУСТ.

      Давно я уже брожу по этим улицам. Да и солнце перестало печь так сильно месяц тому назад, или около того. Но на улице всё так же безлюдно. Что, КЧС никак не справится с последствиями анархии и гостями?       В мыслях пробежала мысль о том, что нужно найти дом, где я смогу переночевать. Всего одна ночь в этом аду.       Неподалёку находился разрушенный посёлок… и лишь один домик был не тронут прежним хаосом. Я подошел к нему и настойчиво постучался. Послышались торопливые шаги за дверью. Поднимаю взгляд и, без тени эмоций, произношу:       — Здравствуйте. Сегодня довольно спокойный день, правда? Улицы тихие, а люди, кажется, смирились с хаосом, который вот уже год преследует нас. Хотя… Честно, я так устал видеть эту картину изо дня в день.       — Что-то вы не выглядите, как человек, который устал от происходящего. Больно спокойный вы.       Моё лицо озаряет белоснежная улыбка. Я не спорю, не продолжаю диалог. Итак, я спрашиваю, желая услышать ответ на один единственный вопрос:       — Скажите… А вы один дома?