On the rocks

Playlist 🎧 Billie Eilish —L’amour de ma vie Chagrin D’amour — Chacun fait DEAN — What 2 do HYOKOH — Wi ling Wi ling DASUTT — Camel Mac DeMarco — Freaking out the Neighborhood Hyunjin Однажды в школе я писал сочинение на тему «Что такое идеал». Писал на ломаном французском, с кучей ошибок и подсказками из Google Translate — мы с мамой тогда жили во Франции всего пару лет, и французский давался мне так же тяжело, как, скажем, высшая математика коту. Я упорно не понимал эти дурацкие артикли, временами путал le и la, а грамматика ускользала, как мокрый лёд. Я знал, что месье Лагард (с произнесением его фамилии, к слову, у меня тоже были проблемы) всё равно поставит мне свои великодушные три с плюсом за старание. Он ведь знал, что для двенадцатилетнего мальчика из Южной Кореи красота и многогранность французского языка — понятие примерно такое же абстрактное, как Бог или идеальный Мартини. Но даже тогда я не хотел, чтобы меня жалели. В том сочинении я написал, что идеал — это когда ты доволен самим собой. Когда ты становишься тем, кем мечтал быть, и делаешь то, что хотел делать. Очень мило. Типичный оптимизм двенадцатилетнего мальчика, уверенного, что стоит ему закончить школу — и мир рухнет к его ногам. С тех пор прошло почти пятнадцать лет. Мир стоит на месте. За это время я понял: идеал — это не про тебя. Идеал — это когда тобой довольны другие. Когда ты не просто человек, а функция. Ценность. Грамотно выстроенный бренд. Всё остальное — роскошь. Я часто думаю об этом по дороге на работу в свой бар — один из лучших в Европе, если верить плебисциту «Top 50 Discovery». Мысли об абстрактном все же приходится на время переключить, когда пересаживаюсь в направлении Бастилии — здесь, на линии 1, всегда лучше прижать сумку к себе покрепче, а телефон спрятать подальше. В толпе его могут попросту выбить из рук ошалевшие от водоворота событий туристы или выхватить предприимчивые ромы — и тогда ищи-свищи свое имущество. Быстро бегу по ступенькам, стараясь не смотреть на двух парней в широких штанах, которые кричат друг на друга, перебрасываясь словами, звучащими как обрывки перевёрнутого французского — верлан. Скорее всего, мелкие наркоторговцы или сутенеры, таких тут хватает. С ними лучше не вступать в контакт и вообще на них не смотреть: как говорится, если начнёшь вглядываться в бездну, рано или поздно бездна начнёт вглядываться в тебя. Кое-как протиснувшись в конец вагона, я провёл взглядом торговца поддельными ролексами, потом, через десять минут, вышел на Сен-Поль. Топаю к северному эскалатору, выхожу на улицу и, как обычно, покупаю луковую лепешку в булочной у выхода из метро — продавщица угрюмая, неприветливая, но её булочки сполна перекрывают все тяготы плохого сервиса. Здесь, в Марэ, течет совсем другая жизнь. Даже спустя два года, что я работаю в 3RACHA, я не могу привыкнуть к тому, как сильно мой 19-й округ отличается от здешней жизни. Контраст, как в фильме «Время» с Джастином Тимберлейком: здесь тебе и большие просторные квартиры с трехметровыми потолками, и роскошные фирменные бутики с персоналом в белых перчатках, и милые семейные ресторанчики, как в мультфильме «Рататуй». Есть на что посмотреть. Рядом с моим домом из развлечений только покупка мефедрона в арке на углу Аюври и круглосуточный «Интермарше», возле которого день и ночь тусуется стайка темнокожих бездельников. Слава Богу, сегодня понедельник. Вскакивать с утра, конечно, неохота, но зато у нас только прэп. Если повезёт, выйду с работы около четырёх и наконец смогу нормально начать готовиться к World Class. Набор объявят только к марту (дай Боже), но это не отменяет того факта, что я должен уже сейчас бросать все силы на то, чтобы получить первое место. Как же это позорно — третий год подряд видеть рядом со своим именем «Top 3». Будто бьюсь головой о стену, а награды уносят какие-то новички. Самое мерзкое — они очень быстро начинают верить в себя. Думают: «Ну всё, теперь-то я знаю всё, могу поучать, светить своим ебалом в рилз и раздавать советы направо и налево». А самое страшное — иногда эти новички оказываются ближе, чем ты думаешь. Утоптав теплую булочку закуриваю, поочередно пряча руки в карманы. В лицо бьёт резкий осенний ветер — пахнет жареным мясом и мокрым псом. Терпеть не могу эту кебабную рядом с метро: от неё всегда тянет чем-то отвратительным, особенно после дождя — будто все запахи становятся вдвое громче. Мимо окон, за которыми троица турков гремит нардами и спорит вполголоса, шагаю дальше. Через пару минут сворачиваю в узкий переулок Эльзевир. У музея коньяка гашу сигарету — шипит, оставляя крошечное пятно на мокром камне. Ещё несколько шагов — и передо мной тяжёлая красная дверь. Без вывески, без намёка на то, что за ней скрывается бар. Если не знать — не найдёшь. 3RACHA. Бар всё ещё спит. Горит верхний свет — холодный, стерильный, тот самый, который включают только на прэпе или уборке. Во-первых — чтобы разогнать засидевшихся гостей, ненавязчиво намекнув, что пора бы уже и честь знать. Во-вторых — чтобы было видно каждую пылинку, каждый недотёртый угол и липкий след от стакана. Во время сервиса тут всё иначе: мягкий полумрак, стеклянные круглые лампочки, разбросанные вразнобой, — будто бар прячется от посторонних глаз. Я кидаю куртку на высокий табурет у бетонного острова, за которым уже лениво гудит ротовап. В колбе вращается зелёная жидкость — пахнет базиликом и спиртом. Похоже, Чан с утра решил зафигачить дистиллят для своей версии базил смэша. Он сидит рядом с чашкой эспрессо, жуёт бутерброд и лениво листает инстаграм. На нём дурацкий жакет с пантерьим принтом и чёрная шапочка-бини. Весь его вид говорит: «я в дзене, но делаю это стильно». — Утречка, шеф. Уже на ногах? — спрашиваю, насыпая кофе в колбу. — Ага. На йоге был, — отвечает он, не поднимая глаз. Я чуть не прыскаю в чашку. Два года назад максимум, на что наш шеф-бармен был способен в это время, — выкурить подряд три сигареты с чёрным кофе и не обосраться. — А где Чанбин? Он обычно первый приходит. — Улетел вчера, — Чан откусывает хлеб и шепелявит с набитым ртом. — Соревнования в Варшаве, снова будет бросаться своими бутылками. Вернётся к пятнице. Всё ясно. Наш шоумен уехал покорять очередную флейр-вершину. Никогда не понимал этого прикола с подбрасыванием шейкеров и бутылок. Да, зрелищно, но где здесь место для бара? Я тоже люблю иногда перекинуть бутылку через плечо, но превращать это в цирковой фарс? Не моё. Я киваю, делаю глоток — кофе обжигает, кислый, настоящий. Чан молча доедает бутерброд и, зевая, тянется за ноутбуком. Дверь в зал тихо скрипит — входит Сынмин. Как всегда, будто телепортировался с другой планеты: растрёпанные волосы, в руках телефон, что-то листает и бормочет себе под нос. — Доброе утро. Кофе хочешь? — спрашиваю на автомате. Он поднимает на меня глаза и оскорбляется, будто я предложил ему поучаствовать в жертвоприношении. — Нет. Я теперь кофе не пью. Оно убивает сознание. Мы с Чаном переглядываемся. Он неловко улыбается, кивает, будто поддерживает: — Ну и молодец. Я вот тоже перешёл на генматчу. Бодрит не хуже. Я делаю глоток. Бодрит, ага. Особенно когда понимаешь, что впереди несколько часов уборки, нарезки лаймов и сиропов — ради того, чтобы завтра кто-то из гостей сказал тебе: «О, а можно просто джин-тоник?» — А где наш светоч барной индустрии? Мы с Сынмином переглядываемся и синхронно опускаем глаза. Он поджимает губы, молча берёт несколько паков с соком маракуйи — сегодняшняя поставка — и исчезает за стеной, на «кухне». Почему-то осветление сока всегда его успокаивает. Впрочем, неудивительно: занятие медитативное. Под «светочем барной индустрии» Чан, конечно, имеет в виду Минхо. Наш пират Карибского моря ещё ни разу не пришёл вовремя. Его личный рекорд — опоздание на шесть часов. И прозвище это не шутка: он реально жил полгода на Карибах, работал в какой-то нишевой дистиллерии, теперь знает о ромах всё. Даже книгу как-то издал. Но при этом Минхо — ходячее воплощение слова passe. Алкоголик (и нет, не «высокофункциональный»), вечный проспальщик и донжуан. Он пил всегда и везде, опаздывал на смены, а после них утешал очередную гостью бара. И всё же — при его голове и hospitality все минусы мгновенно растворялись. — Ладно, — вздыхает Чан, закрывает ноутбук и встаёт со стула. — У меня нет никакого желания вызванивать этого урода. Хен, суперджус на тебе, а я займусь фалернумом. Наш красавец заявится непонятно когда. Фалернум обычно делает Минхо — и не зря. Хоть он и следует техкарте до запятой, у него всё равно получается лучше всех. Никто не знает, что он там с ним делает, но вкус — как будто сам Иисус погладил тебя стопой по горлу. Сегодня же его, очевидно, не будет, или появится в лучшем случае к полудню. Так что этим муторным делом займётся наш шеф. Прекрасно понимаю его боль: морока ещё та — цедра, специи, сахар, ром. На всё про всё полдня и тонна терпения. Чан ворчит, но делает. Он из тех, кто, если уж начал, то доведёт до конца — даже если потом будет ненавидеть весь мир и себя вместе с ним. Хотя мой суперджус — не лучше. Делать его — самое неблагодарное занятие на свете. Никто не скажет: «Вау, какой сбалансированный суперджус, чувак!». Но если он будет хоть чуть-чуть не таким — услышишь первым. Мы перемещаемся на кухню, где уже давно, будто художник над холстом, корпит над противнем с загустевшим соком Сынмин. Он в наушниках, но, завидев нас, вынимает их и переключает музыку на колонку. Играет что-то фоном — не мешает. Мы просто молча включаемся в работу. Минут тридцать — тишина. Каждый в своём потоке: кто-то шинкует лаймы, кто-то меряет сахар. — Слышали, — нарушает её Чан, не поднимая глаз от кастрюли, — сегодня после обеда придёт новый парень. — Этот... австралиец? Который еще с Хендриксом сотрудничает? — уточняю я. Он кивает. — Ага. Ли Феликс. С Люком придёт. Познакомитесь. Сынмин поднимает взгляд от мерного цилиндра, тихо шевелит губами, будто пробует имя на вкус. — С Люком? Какие почести, — говорит он вполголоса, но так, чтобы мы все услышали. Я едва сдерживаю усмешку. Вот так — без собеседования, без хорошего французского, без адаптации. Мир открыт тебе, если ты красивый, харизматичный и, возможно, немножко подонок. Чан вздыхает, облокачивается на стойку: — Не будьте говнюками, — говорит мягко, как старший брат, который уже прошёл через все эти фазы раздражения. — Вы его даже не видели. Новый город, новое место, новая команда — ему будет непросто. Мы одна бригада, не забывайте. Я молчу, глядя, как густой сок маракуйи стекает в цилиндр. Да, одна бригада. Просто у кого-то фанфары, а у кого-то липкие столешницы и лаймы с восьми утра. — К тому же Люк — не дурак, — добавляет Чан, высыпая на сковороду тонкие пластинки миндаля. — Если он его приводит, значит, в нём что-то есть. Просто так он никого не берёт. Сынмин молчит. Я киваю, хотя внутри всё равно шевелится скепсис. Посмотрим. Люк любит таланты. Но ещё больше — экзотику. Хозяин нашего скромного заведения — человек увлекающийся и эксцентричный. Люк будто из другой эпохи: бармен на пенсии, который не умеет сидеть дома. Половину жизни бредил Азией, какое-то время даже работал в Сеуле — в том самом баре, о котором все слышали, но никто в нём не был. Говорит по-корейски с чудовищным акцентом, француз до мозга костей, но с головой, забитой историями о корейском джине и саке, которое «надо пить, когда цветёт хурма». У нас во Франции Люк — кто-то типа живого Джерри Томаса, легенда. В девяностых он был одним из тех, кто первым вернул в моду свежие цитрусы вместо отвратительного сауэр-микса из пакетов. Иронично, что тридцать лет спустя я стою в его баре и мешаю свой — такой же кислый, только помоднее. К середине дня от бесконечных весов, ситечек и мерных цилиндров у меня, кажется, уже поехала крыша — я даже забыл об этом звёздном австралийце. Если по-честному, то больше всего на свете мне хотелось свернуть к чертям эту лабораторию, забежать в маленький азиатский ресторанчик на углу, вдохнуть пар от их безумно пахнущего супа и просто исчезнуть. Желудок предательски сжался — я внезапно вспомнил, что последний раз ел в семь утра одну несчастную булку, и то всухомятку. Я как раз домывал емкость из-под милквоша, когда в главном зале жалобно звякнул дверной звоночек. — Минхо, что ли, объявился? — пробормотал я, вытирая руки. — Это Люк. Он говорил, что с этим Феликсом к двум будут, — шеф скосил взгляд на экран телефона. — По ним можно часы сверять. Пошли, поприветствуем. Меньше всего мне сейчас хотелось улыбаться какому-то глянцевому миксологу из Instagram и слушать байки о том, как они в Сиднее перегоняли дистиллят из жопы кенгуру с нотами эвкалипта. Но Чан, как всегда, не спросил. Я обречённо поплёлся за ним. Сынмин, судя по лицу, разделял мои чувства — лицо у него было как у человека, которому предложили чай из собственной мочи «ради эксперимента». — А вот и мои мальчики! — загремел Люк, едва Чан появился в дверях. — Чану, иди сюда! Все идите, не стесняйтесь! Они стояли у гардероба: Люк отряхивал старомодный зонт — похоже, к обеду всё-таки разошёлся дождь — а рядом с ним торчал худощавый тип в кожаной косухе на пару размеров больше, с обесцвеченными почти до белизны волосами. В носу поблёскивал пирсинг, руки в карманах, из уха нагло торчал беспроводной наушник. Смотрел он тёмными, почти чёрными глазами, с прищуром и выражением «я знаю, что могу, и мне плевать, чего не могу». С первой же секунды он мне не понравился. «Ну и пидор», — мелькнуло у меня в голове. И тут же стыдливо затухло. — Это Чан, Чану, — гремел Люк, хлопая нашего шефа по плечу своей коричневой от загара волосатой ручищей, — Один из самых талантливых шефов, с кем я работал! Чан, знакомься — Феликс. Чан вежливо улыбнулся, пожал руку Феликсу: — Наслышан. Рад встрече, — кивнул он, указывая им на барную стойку. — Кофе, чай, вода? Или, может, фернет? Он подмигнул им заговорщицки. — Воды, если можно, — улыбнулся Феликс, и у меня скрутило живот — но уже не от голода, а от этой показательной расслабленности. Он вежливо улыбался, жевал жвачку (ну просто верх неуважения), и при этом было видно, что мы для него тут — как случайные NPC в игре: мельтешим, создаём фон, но интереса не вызываем никакого. — А это Сынмин — наш домашний Эйнштейн, — подхватил Люк, прищурившись, — Иногда я вообще не понимаю, что он говорит, но подозреваю, что где-то у него есть рецепт биологического оружия, спрятанный между страниц «Liquid Intelligence». Он громко засмеялся и жестом попросил Чана подать рюмочку белого абсента — явно решил, что сейчас уместно. Сынмин пожал Феликсу руку, чуть приподняв бровь. Они переглянулись как две змеи: вяло, оценивающе, с интересом, но без желания трогать друг друга прямо сейчас. Наконец, очередь дошла до меня. — Хван Хенджин, — представился я сам, пока Люк радостно рассказывал о том, как он в 88-м придумал коктейль с белым абсентом и вермутом — Старший бармен. — Классная прическа, — Феликс улыбнулся почти по-настоящему, открывая слишком ровные, слишком белые зубы. — Я тоже по цветам угорал — у меня были синие волосы месяца два назад. Но уже подсмылись. Я провёл рукой по своему нежно-зелёному ёжику волос и чуть неловко улыбнулся. Чёрт, даже его комплименты звучали как намёк на превосходство. — Спасибо. У тебя тоже… стиль, — выдавил я, почему-то запнувшись на слове стиль. — Много о тебе слышал. А что случилось, что такая звезда, как ты, вдруг сорвалась в Париж? В Австралии же у тебя вроде всё было прекрасно. — Австралия — супер. Я обожаю Сидней, — он улыбнулся рассеянно, глядя куда-то сквозь меня. — Но Париж — это же Мекка миксологии, правда? В Сиднее всё уже придумали, пережевали, обсосали и забыли. Все бегают наперегонки, придумывают что-то очередное, чтобы хоть как-то выделиться… крысиные бега. Я от этого выгорел. А здесь — Старый Свет, всё по-другому. Я, наверное, влюбился в Париж, когда судил тут финал Nikka Perfect Serve в прошлом году. Я чуть не закатил глаза. Ну конечно. Этот блестящий гад, естественно, не забудет вскользь упомянуть, что он судит престижные конкурсы, пока моя заявка даже в чёртов региональный финал не прошла. Почему? Бог его знает. — У вас очень классный бар, правда, — продолжал щебетать Феликс, не заметив (или делая вид, что не заметил), как у меня уже начинала дёргаться скула. — Мне нравится концепция. Я же до пяти лет в Южной Корее жил, только потом мы с родителями переехали в Австралию. Думал как-то время назад вернуться в Сеул — поближе к корням, понимаешь? Но потом… ну, Париж. Париж меня очаровал. Да и возможностей тут в разы больше, чем где бы то ни было. Он говорил всё это с тем специфическим спокойствием человека, который уверен, что любую фразу, брошенную им в воздух, стоит немедленно цитировать в профильном журнале. — Ты куришь? Пойдём покурим, — добавил он, чуть склонив голову набок, будто это была не просьба, а команда, замаскированная под дружелюбие. — Если айкос, то можно прямо тут, — я инстинктивно начал отмахиваться, как от назойливой мухи. Перспектива оставаться с ним наедине казалась мне подозрительно похожей на наказание. С другой стороны, можно будет потихоньку слинять домой, пока никто не следит. — Я курю только настоящий табак, — он тут же выудил из кармана металлическую баночку, покрутил её в пальцах и потряс прямо перед моим носом, как фокусник перед ребёнком. — Скручу тебе, если хочешь. Или ты что обычно куришь? «Ну конечно», — мысленно фыркнул я. «Самокрутки. Органика. Наверняка ещё табак с балийского склона, ферментированный под звуки тибетских чаш.» Но если уж он решил угостить — пусть. Не буду отказываться от бесплатного табака, даже если он от Феликса. — Вообще-то «Голуаз», — пожал я плечами, — но не откажусь. Я снял куртку со спинки стула и уже через секунду, не оборачиваясь, бросил: — Джентльмены, мы покурить. Чан только махнул рукой, даже не поднимая головы — с его стороны это было благословение на временное бегство. Остальные и вовсе не заметили, что мы вышли. Всё шло по плану. Мы вышли на улицу. Дождь уже не лил стеной, а просто уныло моросил, придавая переулку какой-то откровенно годаровский флёр. Я взял самокрутку из рук Феликса и, пока он копошился с собственной сигаретой, наблюдал, как два облезлых голубя деловито месили лапками воду в луже, будто у них там был целый спа-день. — А куда у вас тут ходят, ну, типа, потусить? — спросил он, смачно затянувшись и протянув мне коробок спичек. Естественно, у него спички. Не зажигалка. Спички. Потому что даже в этом он умудрился выпендриться. Типа так душевнее. Винтажнее. Эстетика момента, не иначе. — Я «Рекс» люблю, — буркнул я, наконец совладав с капризной спичкой, которая не хотела загораться на ветру. — Если нравится потолкаться и послушать что-то попсовое. Ещё «Дижон» — потише, поуютнее. Если хочется выпендриться — «Силенсио». Его, кстати, основал Дэвид Линч, но это больше аттракцион для туристов: сто евро за коктейль и грязные зеркала. — Я слышал много про «Кокс», — вставил он невинным тоном, выпуская струю дыма и глядя вглубь переулка. Я машинально повернул к нему голову, моргая. Что-то не срослось. — Ты чего, это же гей-бар, — вырвалось у меня почти автоматически. — Ну и что? — Он взглянул на меня чуть в упор, с приподнятой бровью. — Ты гомофоб? Я продолжал смотреть на него с лёгким замешательством. Не потому что испугался обвинения — просто не ожидал, что разговор свернёт именно туда. — Да нет. Просто туда не хожу. И из наших, вроде, никто не ходит, — пожал я плечами, втянув дым. — Перестань, — он фыркнул. — Там сегодня вечером диджей мой знакомый играет. Отличный чувак. Я хотел зайти поддержать, но одному как-то не очень охота. Пойдёшь со мной? Он хлопнул меня по плечу, будто мы давно знакомы. Будто он не бесит меня уже второй час своим наличием. Будто это была простая просьба, а не маленький социальный тест на гибкость. Я колебался. Буквально полсекунды. Но этого хватило, чтобы он счёл мой молчаливый ступор за согласие. — Ну и отлично, — Феликс широко, по-австралийски, улыбнулся. — Тогда встретимся там около девяти. Мой друг начинает сет в девять тридцать. Я вас обязательно познакомлю. Он смахнул с плеча невидимую каплю, стряхнул пепел в лужу и, будто по команде, развернулся к двери. — До вечера, Хен, — бросил он через плечо и скрылся внутри. Я остался стоять один в пустеющем переулке. Дождь моросил всё так же — тихо, вязко, без надежды на просвет. Голуби улетели, оставив после себя только грязные кольца на воде. Я выкуривал эту самокрутку, как будто она могла дать мне хоть какие-то ответы. В девять вечера я буду в Коксе. С Феликсом. С его диджеем. С этой странной, чужой жизнью, в которую меня будто насильно записали. Я выдохнул дым, глядя в мутное отражение витрин. Оно смотрело на меня в ответ. Я понятия не имел, что меня там ждёт. И почему — чёрт возьми — мне вдруг стало не по себе от мысли, что мне не всё равно.