blanc semi-sec

длительное время, проведенное в помещении, оставило свои отпечатки, осев где-то внутри — далекими, еле заметными отблесками снова и снова в голове воспроизводится мягкий гул голосов на фоне, звон посуды и бокалов, смех за соседним столиком. где-то там же витают новые темы, которые хотелось бы затронуть, лишь бы вернуться к беседе снова. дни, проведенные в разлуке и ощущении недосказанности, не наверстаешь за один совместный вечер. но даже этот недолгий вечер хочется смаковать так же, как ценители смакуют вина из старинных погребов. хоть и каждый момент ощущается ценным настолько, что сравнить его с материальным невозможно. тот самый вечер, снова проведенный в париже, который стал настолько значимым для каждого из них. и особенно — для них двоих. беседовали обо всем, задерживаясь взглядами друг на друге. теми взглядами, которыми оценивают картины в лувре — без спешки, не поверхностно, а жадно и сосредоточенно. взглядами, которые фокусируются на том, что любишь. теми взглядами, в которых читается желание, нарастающее с каждым новым глотком из тонкого стеклянного бокала. и эти несколько бокалов белого полусухого, скрасившего хороший ужин в ресторане, находящегося в паре улиц от отеля, задали характерный и предсказуемый для обоих темп вечеру. темп, под который спустя пару часов подстраиваются обжигающие поцелуи, оставляемые по всему лицу. темп, в разрез которому идет лишь еле заметный щелчок соприкасающихся металлических украшений в губах обоих. они нелепо вваливаются в номер, целуясь — жадно, мокро, чрезмерно пошло. но в каждом поцелуе чувствуется тоска, которую невозможно было выразить ни словами, ни песнями, ни намеками, оставляемыми повсюду — от постов до треков, залитых на площадки или написанных в стол. тоска друг по другу, которая выражается торопливыми и жадными касаниями влажных губ. сережа неряшливо тянет за собой ручку двери, подталкивая диму куда-то вглубь номера — тот боком вписывается в консольный стол у стены, шумно выдыхая в поцелуй и крепче сжимая пальцы на чужой шее. сейчас не интересуют ни реакции на сумбурно выложенные совместные посты, ни десятки тысяч фанатов, замеревших в ожидании, ни разногласия, послужившие причиной к возведению дистанции. единственное, на что сереже хочется обращать внимание — тело, которое тает в его теплых руках, под пальцами которых отчетливо ощущается каждый изгиб, каждая мышца и каждое, даже еле уловимое подрагивание. не чувствуя сопротивления, он мягко ведет вперед, наслаждаясь поцелуями, осыпающими его губы и спускающимися ниже. то ли по памяти, то ли благодаря приглушенному свету торшера в углу номера, они доходят до кровати — развернувшись, сережа облегченно падает на нее, раскидывая руки. резкое движение, смена положения и ощущение мягкого матраса, проминающегося под лопатками, заставляют сдвинуться с места стены, которые на деле стоят неподвижно, но алкоголь, слегка затуманивший сознание, играет с ощущениями, подчиняя пространство. не раздумывая, он тянет край футболки перед собой — дима поддается, наваливаясь на него, но тут же возвращает себе былую грацию, усаживаясь сверху, и, вдавливая в чужую талию худые бедра, возвращается к шее. он целует жадно, по-блядски, без малейшего стеснения. сначала мажет губами, оставляя влажные пятна, потом резко вгрызается в кожу, будто втягивая ее, отчего на бледной коже остаются яркие пятна, которые потемнеют к утру. зубы царапают ключицы, язык грубо скользит по кадыку, поднимаясь выше и проходясь по линии челюсти — снова впивается, не давая перевести дыхание даже себе. он дышит шумно, пальцами обводя татуировки на шее и лишь сильнее прижимается бедрами, вдавливая их настойчивее. его поцелуи становятся грязнее — он зализывает следы, через мгновение кусая снова, будто хочет пометить каждый участок тела, до которого может дотянуться. сережа довольно улыбается, гладит по спине и затылку, пальцами глубже зарываясь в волосы — поддается, пока дима распаляется на его шее. и только когда кажется, что нетронутого места на ней не остается, он тихо усмехается, оттягивая от себя ицкова, который вопросительно на него глаза поднимает. — знаешь, — с хитрым прищуром начинает сережа, скользя рукой вверх, с наслаждением наблюдая за тем, как пухлые губы расплываются в улыбке от ощущения мягких прикосновений к животу. — мы снова в париже, но почему-то сейчас я не вижу на тебе никого. зато ты неплохо смотришься на мне. не сдержавшись, сережа мягко улыбается и прикрывает глаза, наслаждаясь собственными словами и незамедлительной реакцией, последовавшей на них. дима в ответ сначала тихо смеётся в его шею — коротко, с придыханием, даже не скрывая удовольствия от этих слов, а потом снова впивается губами, но уже с куда большим остервенением. поцелуи становятся глубже, влажнее: он будто выцарапывает каждый сантиметр, языком и зубами оставляя новые, ещё более грубые следы рядом с уже существующими. слегка влажные дорожки на шее и ключицах заставляют мурашки разбегаться по разгоряченной коже, отчего сережа непроизвольно поднимает таз, сильнее вжимаясь в бедра димы. тот отвечает низким, сдавленным выдохом, прикусывая тонкую кожу у основания шеи и задерживаясь там, отчего по телу сережи проходит мелкая дрожь. свободной рукой он мягко ведет по спине, ощущая каждый позвонок, обтянутый тонкой тканью футболки. чувствует, как дима выгибает поясницу под ладонью, которая через мгновение оказывается на ягодицах, по-хозяйски сжимая их. еще секунда — в стенах спальни раздается звонкий шлепок, за которым тут же следует тихий, будто сдавленный стон, который сменяет новая серия поцелуев. — скучал же? — вкрадчивый голос над ухом заставляет диму коротко рассмеяться, но говорить прямо он не спешит. лишь сильнее вдавливается бедрами, нарочно ерзая, будто проверяя реакцию. — я уж думал, совсем забудешь, — отвечает низким, хриплым шепотом, тут же отводя глаза. они оба знают, что дмитриев никогда не спустит такую реакцию с рук. и оба знают, что дима делает это специально. поэтому ладонь взмывает вверх вновь, впечатываясь в столь любимую задницу с большей силой — сережа готов был отдать многое, чтобы наконец оказаться здесь и слышать это тяжелое прерывистое дыхание и сладкие стоны, срывающиеся с губ после каждого удара. он мягко скользит рукой вниз по кожаной ткани, обтягивающей худые бедра — эта часть нового образа димы слишком плотно засела в голове, поэтому наконец ощущать ее собственными пальцами особенно приятно. ладонь наконец оказывается на пахе, заставляя диму шумно выдохнуть. и это — еще приятнее. сережа поглаживает член через штаны, двигаясь нарочито медленно и ицков понимает, что вот-вот сойдет с ума. но, пытаясь сохранить остатки самообладания, лишь опускает кисть, мягко накрывая руку сережи и сжимает на себе его пальцы крепче, тем самым вызывая напротив довольную ухмылку. сережа готов поклясться, что сам не помнит, как эти штаны оказались спущены, собираясь неаккуратными складками на тех самых бедрах, которые он бы не хотел забыть никогда. ладонь, обхватившая слегка подрагивающий член, скользит по всей длине, сжимая крепче. с губ димы срываются тихие постанывания, которые он старается скрыть, утыкаясь в чужую шею, но дмитриев оказывается проворнее — второй рукой хватает за волосы, слегка сжимая их, и тянет назад, не давая возможности спрятаться. он всматривается в лицо напротив, набирая темп, и наслаждается тем, насколько невинно выглядит дима, закусывая губы и всеми силами пытаясь сохранить фокус серо-зеленых глаз, застеленных пеленой возбуждения и опьянения. и правда ангел. — я… не выдержу сейчас. сдавленный шепот возвращает в чувства, заставляя замедлиться. слова врезаются в голову, принуждая к действию, но сережа не готов соглашаться так просто. предвкушение и ожидание момента было долгим настолько, что теперь внутри теплится ощущение того, что получить желаемое таким легким способом будет не так интересно. он приподнимается на руках, мягко придерживая диму за пояс — тот выгибается, подстраиваясь и пытаясь получить больше свободы, но сережа продолжает удерживать, подталкивая в сторону. неаккуратно, шаг за шагом, они двигаются в сторону, смещаясь к стене. сережа мягко ведет вперед: даже когда дима цепляется ногами за край ковра, лишь коротко всхлипывает от неожиданности, но не подает и намека на сопротивление — наоборот, будто играет на руку, позволяя направлять себя. дмитриев соврал бы, если сказал, что это не заводит еще сильнее. рывок — дима ощущает резкую прохладу, стремительно расползающуюся по груди. одновременно с этим чувствует, как сережа вжимается в него бедрами, водя разгоряченными руками по спине, а собственная футболка морщится у плеч. и только когда над головой слышится скрежет карниза, а перед глазами размываются теплые огни, он словно возвращается в чувства, шире распахивая глаза от осознания: его впечатали в подоконник. город напротив вспыхивает, как витраж: закатное ясное небо, поддетое дымкой вечернего города, на отдельных частях которого изредка поблескивают звезды, будто в унисон с эйфелевой башней, которая вот-вот начнет мерцать. золотые линии фонарей, освещающие тротуар, уходят вдаль, придавая большей глубины. силуэты прохожих, неспешно идущих по вечерним улицам, напоминают старинные фильмы, лишь дополняя ритм парижа. город, запавший в душу с первого же визита, приковывает взгляд. но одна только мысль о том, что посторонний взгляд, которым окидывают живописные улочки, может быть направлен на них, заставляет былую раскованность уступить место стыду, который тут же отдается жжением на лице. он покорно остается в том же положении, прислушиваясь к скрежету молнии и шороху ткани брюк, которые спускаются ниже. терпит, ощущая где-то внизу скольжение лубриканта, прохлада которого разливается по телу. и только когда чувствует, как в ягодицы упирается член — склоняет голову, утыкаясь лбом в стекло. следит за тем, как собственное тяжелое дыхание затуманивает прозрачную поверхность, будто в надежде, что этого будет достаточно, чтобы сохранить интимность момента. но почти сразу чувствует натяжение, вынуждающее снова вскинуть голову — сережа оттягивает волосы назад. — смотри, — тихо, почти с насмешкой, шепчет он. — париж. как и раньше. собственное отражение смешивается с видом за окном, сливаясь в одно целое. снаружи — огромный город, каждая улица которого хранит воспоминания, внутри — близость двух тел, подсвеченных тусклым теплым светом торшера, которая сохранится новым воспоминанием, вписанным в личную карту французских достопримечательностей. дима тяжело дышит, упершись ладонями в подоконник, наблюдая за тем, как на холодном стекле остужается, постепенно исчезая, им же оставленный след. но сережа не дает отвлечься — вновь тянет за волосы, заставляя поднять голову выше, и отражение в окне становится четче: дима видит собственное раскрасневшееся лицо, искусанные губы и затуманенный взгляд, который прячется за дрожащими ресницами. — смотри, — повторяет сережа. голос низкий и сдержанный настолько, что внутри все скручивается в узел. — париж. тот же самый. только теперь сам смотрит на нас. слышит в ответ глухой выдох, будто от этих слов становится еще жарче. чувствует, как спина снизу выгибается, а бедра подаются назад, пытаясь прижаться плотнее, но хватку не ослабляет, лишь крепче сжимая пояс. рукой быстро, немного грубо, ведет ниже, поглаживая ягодицы. давит сильнее, ощущая, как тело напротив мелко дрожит в собственных руках. дима прикусывает губу, пытаясь заглушить стон, но сережа снова зарывается в волосы, оттягивая их — сорвавшийся звук звучит особенно хорошо, отдаваясь в стекле, будто город и правда может его слышать. он входит резко, без предупреждения, заставляя диму выгнуться сильнее и вцепиться пальцами в подоконник. каждое движение отдается в стекле и кажется, что даже оконная рама дрожит в такт. сережа быстро набирает темп: вжимает сильнее, входя глубже, и двигается жестче, крепче сжимая руку на бедре. каждый рывок выходит чувственным, но внутри теплится ощущение, что таким образом он отыгрывается, оставляя ответ за каждый укус, розовеющий где-то среди звезд, выведенных на собственной шее. дима пытается ухватиться хоть за что-то, но руки предательски скользят по подоконнику. тяжело дыша, он утыкается в стекло, но сережа вновь тянет за волосы, удерживая, заставляя смотреть в окна домов напротив, на огни улицы и машины, проезжающие снизу. нарастающий темп заставляет дыхание сбиться, не давая возможности его восстановить — каждый толчок сопровождается новым сдавленным всхлипом, пока сережа наконец не обхватывает его член ладонью, размашисто двигаясь в такт собственным толчкам. дима больше не держит контроль: выгибается, роняет голову на стекло, постанывая рвано и хрипло — каждый звук цепляется за слух, будто пробираясь куда-то под кожу. серёжа ловит их, как музыку, упиваясь тем, насколько грязно и красиво то звучит. — какой-то ты тихий, — с усмешкой шепчет он, немного замедляясь, и проводит ладонью по спине. — будто и правда не соскучился. — блять, — выдавливает дима, сбивчиво дыша. — просто иди нахуй. — да? — в ответ дмитриев прижимается ближе, и, скользнув выше, смыкает пальцы на чужой шее. — давай, можешь же лучше. он снова движется навстречу и стремительно набирает темп, вдалбливая податливое тело в подоконник, даже не пытаясь скрыть наслаждения: дима и вправду расслабился, позволив себе заполнить комнату стонами, получающимися то глухими, то срывающимися в надрыв. чувствуя, как член под рукой пульсирует все чаще, сережа скользит увереннее, сжимая крепче, двигаясь синхронно, глубже. спустя пару фрикций дима кончает, дрожа всем телом и скользит вниз, но цепкая хватка рук удерживает его. он продолжает двигаться, входя жестче — каждое движение отдается волной мурашек, ощущаясь ярче в несколько раз из-за оргазма, отчего дыхание сбивается в хрип, а руки мелко дрожат, отбиваясь по стеклу. еще несколько резких толчков — дмитриев сам замирает, сдавливая бедра димы, и кончает с тихим, протяжным стоном, утыкаясь куда-то в плечо. спустя несколько минут сережа сам оказывается у окна: оперевшись на локти, высовывается на улицу, выдыхая сигаретный дым, который с легким порывом ветра все равно возвращается обратно в номер. он усмехается, чувствуя движение сбоку, и, не поворачиваясь, сдвигается в сторону, уступая место. дима тянется ближе и слегка пихает в бок, надеясь, что его поймут и так. и оказывается прав: пальцы, держащие сигарету, тянутся ближе — дима делает короткую затяжку, тут же выдыхая дым, не успевший осесть в легких. сережа, украдкой наблюдающий за этим, невольно улыбается — есть что-то необъяснимо завораживающее в том, насколько ребячески курит ицков, сохраняя при этом свойственную себе грацию. — люблю тебя пиздец, — сам не замечает, как с губ срываются эти слова. но и жалеть о сказанном не собирается, ведь не соврал. — лучше сказать «je t'aime». — блять, ну ты серьезно? — атмосфернее же, — коротко смеется дима, и, мягко ткнув плечом, подается назад, возвращаясь в номер.