«... для меня так важен этот редкостный горячий ветер, возникший из безответной любви. Изумительный лес слов, прекрасное море чувств... Достаточно слегка коснуться твоего тела — и время останавливается, наступает вечность. В этом мучительном вихре горячего ветра я не исчезну до самой смерти, мне даруют искусство перевоплощения...»
Ночью воздух стал заметно холоднее, от чего трава все покрылась инеем. Поблескивая и отражая только зародившейся сонно-розовый рассвет на чистом небе, иней захватил собою все живое. Почти раскрывшиеся бутоны, покачивающееся на длинном тонком стебле, тоже замёрзли. Нежно-белые, с тонким розовым оттенком, мерцали на фоне удаляющегося горизонта, отчего выглядели поражёнными и погубленными чем-то неведомым.
В детстве Ёшики был убеждён, что как только заканчивается лето, цветы умирали, и от них оставалась лишь красивая, хрупкая оболочка. Они больше не пахли и не привлекали пчёл, а лепестки могли запросто осыпаться лишь от одного прикосновения.
Он думал об этом раз за разом: и по пути к школе, и возвращаясь домой. Остаток чего-то поистине прекрасного и живого ранее — пройдёт еще немного времени и снег погребёт под собой абсолютно всё. А пока.. Солнце ещё пытается прогревать остывшую землю, хоть и температура выше десяти градусов не поднимается.
Вдоль тропинки, уводящей к вершине небольшого холма, тоже росли цветы. Идя следом, Ёшики наблюдал, как фиолетово-синие сухие лепестки опали на землю, стоило Хикару пройти возле них. Странно — он не помнит этого места, и почему свернули именно сюда. С каждым шагом сердце замедляется. Не слышно практически ничего: ни птиц, ни собственного дыхания. Лишь шелест травы под его ногами.
Останавливаясь, Хикару расстегивает куртку и вместе с рюкзаком кидает на землю. У Ёшики по спине пробегают мурашки, хотя сам закутан тепло. Хочется что-то сказать, возразить и поднять брошенное, но отчего-то не получается, словно двигаться вдруг стало ужасно тяжело.
Хикару вытягивает руки, сквозь белую рубашку просвечивают лучи солнца, из-за чего видно очертания спины и талии. Он будто
весь просвечивается насквозь. Вены, бледно-синие полосы виднеющиеся сквозь бледную кожу, параллельны горизонту в дали.
Внутри кольнуло больно, замерло, осыпалось с треском. Зарождался глупый страх что ещё немного и тот станет совсем прозрачным, раствориться в этом потоке света и сольётся с ним вовек. Ёшики спрятал лицо в ладони и с силой закусил нижнюю губу в попытке сдержаться.
Когда же это все началось и когда закончится? Меж рёбер так тесно, что каждый вдох отдается в грудной клетке с болью, от чего сердце стучит лишь быстрее — замкнутый круг. Как ни старайся, как ни прячься, взгляд раз за разом цепляется за белобрысую взъерошенную макушку, будь то хоть толпа вокруг, разделяющая их, или как сейчас – совсем близко.
Ёшики стоит за спиной, в упор смотрит в затылок, но Хикару не оборачивается, лишь растворяется больше в утренней зоре.
Зачем они тут — неважно, но внутри что-то беспокойно колит, словно вот-вот что-то скоро случиться. Тревожные мысли утягивают, покрывают всё мглой, превращаясь в густой туман. Протяни руку вперёд, и кончики пальцев исчезнут из виду.
— ...слышишь, Ёшики?
Нет.
Утягивает всё дальше, хватает за щиколотки. Сквозь землю, до самой глубины, пока влага, пропитавшая туман, просачивается в лёгкие. Ёшики протирает глаза чуть дрожащими пальцами. Кожу показывает, словно вместо крови циркулируют электрические разряды. Он и не замечает сразу, что Хикару подошёл совсем близко, как и не замечал всего того, что говорил это время. Но чем больше Ёшики пытался вникнуть, тем сложнее было понимать.
От ветра качаются бутоны замёрзших цветов. Солнце почти над их головами.
— Люблю. Так сильно...
Нет.
Глупо врать самому себе, что не больно, что это не злит. Ещё попытка: Ёшики пытается смотреть сквозь него, устремляя взгляд к массивным нежно-розовым облакам. Голова идёт кругом, от чего кажется, что те движутся непривычно быстро. Мгновение — пусто. Горизонт не отображает ничего боле.
А глаза напротив горят. Огонь этот поглощает собой всё пространство.
Оно и не знает, что есть любовь. Может, чувствует и понимает по-своему. Так, как никому живому не понять. Ёшики сам же утерял это понимание. Словно длинная нить, противоположный конец устремлялся куда-то в неизвестность, обматывала его до удушения и тащила вглубь, в самую тьму. В тьму самую желанную, но абсолютно непонятную.
Кто же вел?
Тот, кто уже как год умер, или нечеловеческое, что в их мире просто быть не может?
Это доходит практически до абсурда — Ёшики смотрит на него и мечтает лишь провалиться под землю здесь и сейчас и желательно навечно. В свете лучей, вокруг одной пустоты, под его пронзительным взглядом он чувствовал себя обнаженным. И без одежды, и без кожи с костями. Словно достаточно лишь прищуриться немного и будет видно всё то, что он хранил в себе внутри так долго. Все эти годы, уродливые и солёные от слез.
Ёшики невольно прижимает правую руку к виску, голова от всего этого болит просто ужасно. Утреннее солнце ещё не такое яркое, но лучи его словно прожигают глаза насквозь.
Любовь, начавшаяся с конца. Неограниченная ничем — проживёт ли она вечно или продолжения её не может существовать вовсе? Подобно маленькой точке в одном пространстве. Не движущийся, не растущей, но не исчезающей. Интересно, если она всё же исчезнет, образуется ли на её месте черная дыра, что поглотит собой всё остальное следом?
Страшно.
Шаг назад, под ногами хрустят засохшие листья.
— Я люблю тебя.
Каждый живой должен пережить чью-то смерть. Отпустить и двигаться дальше, вновь входя вечно движущийся поток. Идти нога в ногу, рука об руку со всеми, кто живет точно также как и он.
— Больше всех на свете люблю.
Ветер раскачивает несчастные цветы сильнее и разносит сухие лепестки по округе, превращает на лету в труху.
Сухие, теплые губы прикасаются ко лбу. Вены на горячих висках под чужими холодными подушечками пальцев перестают пульсировать так болезненно.
— Ёшики..
Умер. Умер. Умер. Умер. Умер.
Сердце бешено бьётся.
— Люблю, люблю... как же я люблю тебя. Жаль, что сказать не успел.
Хикару прижимает к себе ближе, одной рукой стискивая плечи, а второй пальцами зарылся в чёрные волосы. Ёшики судорожно выдыхает и носом вновь втягивает воздух, его запах. Сквозь еле заметный запах пота и кожи просачивается нечто такое, что сравнить с чем-то трудно, как и подобрать подходящие слова.
Что-то подобное Ёшики ощущал ещё в детстве, что-то похожее на ветер и на запах воды. Так пахло от реки, покрытой тонкой корочкой льда, или, напротив, песок, нагретый солнцем. Кончик носа теряется в складках рубашки в районе ключицы. Так пахнет что-то самое родное и чужое одновременно.
Щелчок.
Всё вокруг тонет во тьме, солнце исчезло вовек. Очертания гор вдали, деревьев, линия горизонта, розовые, растянувшиеся по всему небу, облака — всё превращается в одну тонкую линю, перемешавшую в себе красные, синие и зеленые разводы пятен. Словно вернулось к своему первозданному миру.
Чернота ледяная, в ней гибнет всё. Ноздри и горло раздирает от боли, но она прекращается быстро. Холод опускается ниже, всей тяжестью оседает на кости. Они покрываются мелкими трещинками, ломаются, осколки их царапают внутренности, что скручивает всё сильнее и сильнее. Линии на ладонях и кончиках пальцах словно решето — сквозь них
оно проникает наружу, сползает вниз. Земля раскалывается.
— Ёшики.
Хикару чуть отстраняется и осторожно приподнимает голову Ёшики за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза. В своих же всё ещё стоит пелена.
Небо вновь чистое, но солнце уже за его собственной спиной.
— Мне нужно идти.
Он кончиками пальцев смахивает проступившие слёзы на лице друга, поправляет отросшую челку. Ёшики замирает.
В сердце давно живет смирение, абсолютно честное по отношению к самому себе, к Хикару и к
нему. Признать правду больно, практически на физическом уровне, вплоть да нескончаемых слёз и лихорадочной дрожи, но Ёшики выстаивает раз за разом, хоть подушка все еще пропитывается слезами практически каждую ночь.
Ведь можно жить так, с болью. Даже если не излечишь её, постепенно учишься терпеть и привыкаешь; время осядет тяжелой густой пылью, погребет под собой всё, что только можно, от чего сердце собственное ослепнет, а боль просто непросто притупится.
Ведь тот,
настоящий Хикару, никогда не любил так, как любил Ёшики, правда?... Взглянув на него никогда не поймаешь ответный взгляд. Нет, к чёрту.
К чёрту, к чёрту, к чёрту.
— Нам надо прощаться.
Его ладони тёплые.
Больно, больно, больно.
Почему же
так больно?
Открывая глаза, Ёшики резко вздрагивает. Застывшие в глазах слёзы закрывают взор белой пеленой. В комнате душно, но сквозь приоткрытое окно доносится легкое дуновение ветра, что ласкает разгорячённые щёки и лоб.
— Ты чего? Сон что ли страшный приснился?
От затылка и до поясницы тут же пронзает нечто ледяное и раскалённое одновременно. По вискам вот-вот сбежит капля пота, но кожа стала гусиной, будто от озноба. Поворачиваясь медленно и нерешительно, Ёшики пытается совладать с самим собой.
Хикару лежал рядом, совсем близко. Уткнувшись в книгу и покачивая одной ногой, он выглядел немного сонным и уставшим. Белые волосы совсем растрепались, а под глазами вырисовывались бледные синие круги.
Всё было сном. То поле, тот день, тот взгляд, что так и отпечатался где-то внутри под коркой. Ёшики прокашливается и чуть приподнимается на локтях. Только сейчас приходит осознание, насколько вокруг тихо. Слышно лишь шелест страниц и как быстро бьется собственное сердце.
— Хикару?..
— М?
Иногда люди видят сны так долго, что принимают их за значимую часть своей жизни. Проснувшись, всё тело и сознание будто шатает на корабле, по невезучести попавшему в шторм. То, к чему ты привык, с чем научился жить там, где ничего и не должно существовать вовсе, рассеивается как туман, и реальность вдруг предстаёт сама по себе кошмарным сновидением.
Даже если явь сама по себе в разы проще и легче того, что овладело тобой ночью и не давало спокойно вздохнуть. Возвращаться почему-то всё равно очень больно. Ёшики протирает глаза, пытаясь осознать, что наконец-то проснулся.
Просто сон.
Весь этот год тоже был просто сном? Плодом больного воображения? Ведь сейчас...
Сейчас Ёшики боится признать себе, чего ожидает меньше всего. Наконец он ловит его взгляд. Хикару опускает книжку и пододвигается ближе, кладя ладонь на горячий лоб. На дне его зрачков блестят и переливаются огоньки, хоть и лицо ничего не выражает. Ёшики весь замирает, практически переставая даже дышать. В груди всё сжимается, и сердце опускается резко вниз, от чего горло сковывает, и глаза неимоверно щиплет.
— Эй, Ёшики, ну ты чего?..
Он кончиками пальцев приподнимает за подбородок, заставляя посмотреть на себя.
Нет. После лета никогда не наступит весна. Оно уходит, растворяясь в последних тёплых лучах, оседает желтыми, сухими листьями на замершую землю. Цветы должны завянуть, а стрелка на часах должна идти только вперёд. Как бы не переплетались между собой две несовместимые грани, уходящие началами своими в две извечные параллели — жизнь и смерть, время вспять никогда не обернуть.
И от мысли этой почему-то становится легче.
Когда же страх одиночества превратился в страх потерять тебя?
Ёшики вздыхает и качает головой. Хикару смотрит удивлённо, но расслабляется и вопросов больше не задаёт. Плечо у него, к слову, совсем костлявое; это особенно ощущается, если прижаться к нему щекой.
Сколько бы времени не прошло, болеть всё ещё будет. Может меньше и не так отчётливо, но боль эта постепенно становится частью тебя. Однако Ёшики ловит себя на мысли, что рядом с ней прорастает и нечто совершенно новое, неведомое ему ранее. Страх, что он не увидел бы
его, открыв глаза после долгого сна, оказывается вполне реальным. Надо же, как он даже не отдавал себе отчет, не хотел или попросту боялся признаваться самому себе, что чувства давно сменили форму, потеряв чёткий контур.
Боль и любовь, перерастаемые от одного корня, разделились и жили обособленно друг от друга, хоть и все ещё были в своей особой зависимости.
Но форму меняли они по-своему, переставая друг на друга походить. Точно так же как
он и Хикару.
Всё вокруг замерло, оба даже дышат еле-еле, готовясь ловить каждое чужое слово. Ёшики вздыхает поглубже.
— Не оставляй меня. Даже во сне, ладно?
