Пять месяцев.

Демоны — не только злоба, расчёт, холод и голод. Как оказалось, им тоже свойственны некоторые общеживотные особенности. Например, продолжение рода. Данте никогда не задумывался, что ему придётся столкнуться с беременным демоном. Даже веселее — беременным братом-демоном, что получил свой дар прямиком из его собственных, хм… ну, пусть будет рук. Как это произошло в деталях, Данте не помнит: для него всё слилось в один длинный, жаркий контакт с рычанием и клёкотом, с треском чешуи под когтями и реками крови, с удовлетворением на уровне инстинктов настолько низменных, что современный человек даже не сможет их осознать, а Вергилий отмалчивается — впрочем, как всегда. Но не заметить некоторые различия между его поведением до демонического безумия и после попросту невозможно. Казалось бы, нет ни живота, ни опухлостей, что всегда приносит беременность, ни новых пристрастий в еде. Вергилий стал… уязвимее. Злее. Яростнее, что ли. А главное, всё это — без причины, как казалось Данте. И вместе с тем весь колючий и острый, постоянно тянулся к контакту, как вредный кот, который берёт внимания ровно столько, сколько захочет взять, а всё, что сверху, — награждает когтями и предупреждающим шипением. Про шипение, кстати, не шутка: только у котиков оно не настолько жуткое, а у Вергилия пробирает до селезёнки даже устойчивого Данте. Так и продолжалось. Месяц, второй. Время шло, поведение Вергилия становилось ещё более диким и необъяснимым, и контору пришлось закрыть для всех посетителей — для их же блага — после одного крайне неприятного инцидента, где Данте пришлось отдать кусок своего бока взамен сохранности шеи Триш: демоны метят наверняка. Не защити он её — и всё, хана. Бок — треть туловища оторвал! — заживал неприятно, Вергилий злился, но отирался рядом, заставляя Данте снова ломать голову над причинами его поступков. Подумаешь, Триш. Демонесса, да, но разве они с Вергилием не были закадычными друзьями? Из всего окружения Данте она одна общалась с Вергилием проще всех остальных. Общее прошлое связывает хорошо и крепко даже демонов. Но вышло как вышло — с распахнутой пастью и мясом на клыках, с удовлетворённым урчанием после того, как плоть провалилась в глотку, и едва ли поутихшим пламенем в глазах, когда морда прижалась грубой чешуёй к голым, торчащим наружу рёбрам, принявшись облизывать их от мелких остатков мышц. Но Данте не съели — он бы не позволил, конечно, — но Вергилий прекратил сам. Так, немножко надкусили, облизали. Подумаешь. И ладно бы, если практика каннибализма входила в ежедневное меню. Так нет же! Сколько лет бок о бок, а ничего подобного и в помине не было! А тут — раз! — и появилось. Странности продолжались. Три месяца, четыре. Вергилий беспокойно слонялся по агентству, порывался прыгать в портал и на Данте — в смыслах столь разных, меняющихся на ходу, что угадать не представлялось возможным. То ли сожрать хотел, то ли выебать. Обнять? Поцеловать? Вкогтиться, как кот в когтеточку? Содрать скальп? Просто потереться телом об тело, с рычанием требуя выпустить наружу демоническое и, встречая отказ, — обижаться, в отместку вгрызаясь в плоть, но не отрывая пласты мышц, просто делая больно и неприятно, цепляясь всеми конечностями так, что не оторвать. Это ли нормальное поведение для сверхуравновешенного полудемона, чья внутренняя гармония между человеческим и демоническим стала притчей во языцех среди их небольшой семьи, включавшей в себя чуть больше, чем четырёх человек? Явно нет. Сто пудов. Но ответа, в чём дело, не было. На пятый месяц Вергилий почти перестал спать, пытался корпеть над фолиантами и почти бесконечно ел, напоминая Данте их далёкую юность, когда тело вечно требовало пищи. А ещё — не прекращал терроризировать единственного получеловека, чья психика и тело были способны выдержать и его крайнюю приязнь, и раздражение. — Вёрджи, — в который раз обратился к нему Данте, сбившись со счёта в попытках понять причину где-то на двухсотом разе, — в чём дело? — Развалившись вдвоём на постели, в окружении раскиданных по полу артефактов различной степени мерзостности — оторванные головы не волновали, волновало поведение Вергилия — приходилось ловить момент. Не то чтобы он был редок, не то чтобы Вергилия приходилось уламывать и он сам не шёл в руки, но настолько ровный демонический фон Данте не ощущал уже давно. А ведь… — Данте, по-твоему, я похож на идиота? — Вергилий огрызнулся лениво, злобно, но без азарта. Прокатился спиной по груди Данте, сползая немного ниже, чтобы ладони грели не бёдра, а живот. Самый низ плоского, твёрдого — слишком твёрдого — великолепного живота. — Думаешь, если бы я знал, я бы превращал наш дом в сборник книг Джеральда Брома? — Данте не знал, кто такой Джеральд Бром, попросту не успевал уследить за книгами, мелькавшими у Вергилия в руках, как карты у фокусника, и вместо ответа успокаивающе погладил живот. Раз, второй. И ещё, принимаясь задумчиво наворачивать маленькие круги, заходящие друг на друга, обеими руками. Мысли снова возвращались к одному-единственному, по-настоящему неизменному факту: Вергилий крайне устойчивый… демон. Да, пожалуй, когда речь идёт о настолько тёмных материях, человеческую сторону вопроса можно откинуть. В конце концов, у людей нет никакой людской энергии, что бы там ни говорили шарлатаны. А у демонов есть. Вполне осязаемая, она была похожа одновременно и на волны, и на частицы, как сам солнечный свет. И также, как и свет, имеет свои функции. Для демона его энергия была одновременно и защитой, и атакой, и во многом им самим — уникальный ресурс, способный перетекать во всё, что угодно. Своего рода философский камень внутри каждой отдельной особи, имевший гораздо более широкие функции, чем банальное превращение в золото или серебро. Драгоценные металлы не важны для демонов, их плоть строится совершенно из других материалов, не имевших аналогов на человеческом плане. Демоническая энергия Вергилия после слияния двух частей в одно целое превратилась в монолит, неподвластный никому и ничему. Никогда. Но пять месяцев назад что-то изменилось, и Данте не обратил на это должного внимания, списав изменения на увлечения демонологией и защитной некромантией. А теперь, возвращаясь головой в там и тогда, приходилось признать: стоило быть внимательнее. Но непоправимого не произошло, Вергилий здесь, живой и здоровый, игриво треплет Данте нервы и лоснится от удовольствия, расслабляясь под прикосновениями. Его живот покрывается чешуёй. Не той, что в боевой форме. Гораздо более пластичной. Можно сказать, это был голый вид демонической части Вергилия. Доверительный и абсолютно нежный, изменяющий его тело таким образом, чтобы его нельзя было подогнать ни под слова о мужском поле, ни о женском. Тихое урчание просачивалось через спину Вергилия к груди Данте, подталкивая на всё новые и новые мысли по мере того, как живот искрился кобальтом. Пять месяцев… Что было пять месяцев назад? Единение. Не привычное, в человеческих телах. Чуть другого порядка, спонтанное, яркое, совершенно не вяжущееся с обычным занятием что любовью, что сексом, — потому что было непонятно, пытаются ли они убить друг друга или трахнуть. И с того момента… — Вергилий, а ты… — догадка крутилась у Данте на языке, страшно волнительная, и просто страшная, и просто волнительная. — Как размножаются демоны? — вместо прямого вопроса извернулся он. Если его идея неверная, Вергилий отгрызёт ему голову. Лучше уж так, издалека. — Ты не знаешь настолько элементарных вещей? — Вергилий надменно хмыкает и прикрывает глаза. Прикосновения Данте успокаивают. — Некоторые живородящие, некоторые яйцекладущие, некоторые создают себе подобных при помощи энергии. Не говори, что ты правда это не знал. — Кхм, ну… — Данте прочистил горло. Пять месяцев. Явно не живородящие, а всё, что связано с энергией, происходит вне тела. — Мы к какой категории относимся? Вергилий нахмурился. Повернул голову. Посмотрел на Данте, как на маленького и глупого, а потом очередное движение пальцев на животе — уже абсолютно демоническом, а не человеческом — что-то приятно согрело внутри, смешав две энергии в одну. — … Не живородящие… — … И не энергией мы… Данте замолк. Вергилий выразительно двинул бровями, но не попытался создать дистанцию. Лишь опасно сощурился. — Ты хочешь сказать, что из-за тебя я… — Это единственный возможный вариант, Вергилий, — припечатал Данте. — Ты ведёшь себя непонять как пять месяцев. Ровно с того самого момента, как мы порезвились в демоническом облике. Твоя энергия нестабильно прыгает, ты покрываешься чешуёй, когда мы оказываемся близко, и буквально пьёшь из меня не только кровь, но и мои собственные силы. С твоей фиксацией на независимость это на тебя непохоже. — Выражение лица Вергилия изменялось по мере того, как он слушал Данте, находя подтверждения в его словах. — Тебе не кажется, что моя теория выглядит очень… правдоподобной? Не отвечая, Вергилий опустил взгляд на свой живот, подлез ладонью под руки Данте и прикрыл глаза, попытавшись прощупать… — Да быть того не может. — Ногти превратились в когти, впились в нежную чешую. Данте поспешил остановить самовредительство, отдёрнув руку Вергилия за запястье и накрыв маленькие кровавые дырочки на животе своей ладонью. — Мы ведь полудемоны. Скрещённые виды не могут размножаться. — Отрицая очевидное, шокированно произнёс Вергилий, а лицо у него застыло маской спокойствия, как бывало всегда, когда он сталкивался с чем-то невероятным. — О, представляю, как Неро удивится, когда узнает, что он лишь плод нашей фантазии, — по-доброму съязвил Данте и прижался губами к макушке Вергилия. — Что ты почувствовал? Вергилий помолчал. Помолчал ещё. В комнате стало тяжелее дышать из-за давления его демонической энергии. — Яйцо. — Чудно. — Глупец, ты не понимаешь, что!… — Вергилий рассерженно зашипел, и Данте поспешил обхватить его за грудь свободной рукой, второй принимаясь гулять по животу, размазывать по нему кровь. Кажется, это действует, как успокоительное. Может, яичку нравится? — Может быть. Но что бы там внутри ни было, оно — наше. Единственное, я надеюсь, что на мне не придётся вытаскивать его, распарывая тебе живот. И, — замычав, Данте положил подбородок Вергилию на голову, заработав длинные кровавые полосы на бедре, — почему оно так долго зреет в тебе? Пять месяцев. Любой другой демон из яйца уже бы через месяц резвился, разгрызая белотравую мелкотню в Аду. — Не все ответы можно получить, спросив, — с досадой ответил Вергилий. Мало того что он сам не догадался о причинах недомогания, так масло в огонь подливают вопросы Данте! — Давай по-другому. Зачем ты себе в живот полез? — У любого живого существа при обнаружении неизвестной составляющей в организме будет желание эту самую составляющую вынуть. — То есть испугался. — Я не испугался! — рыкнул Вергилий, и у Данте от боли на секунду потемнело в глазах. Кажется, когти ткнулись в бедренный нерв. — Ты самый отважный полудемон, — тщательно взвешивая слова, снова открыл рот Данте, и движения его ладони на животе Вергилия стали шире и теплее, подкреплённые внутренним огнём, — но даже полудемоны боятся, и это нормально. — Доподлинно неизвестно, как нежный поцелуй в лоб подействовал на Вергилия, но когти самую малость вытянулись из бедра. Это хороший знак. — Я вот боюсь. Очень. — И замолк. Хватка на груди Вергилия ослабла. Его живот снова трогали две ладони. Мог ли Вергилий подумать, что он в состоянии зачать? Нет. Никак. Ни при каких обстоятельствах не мог. Не допускал ни единой мысли. И вот он здесь. Лежит, облокотившись на чёртового Данте, из-за которого жизнь и тело летят кувырком чёрт пойми куда! Но если хорошенько разобраться и вспомнить, с чего всё началось в тот день пять месяцев назад, то виноват совсем не он. Кто был инициатором? Когти покинули плоть бедра. Данте с облегчением выдохнул, притёрся щекой к уху Вергилия. — Яйцо не будет торчать там вечно, — логика всегда спасала, от чего бы и не сейчас? — И когда-то ему придёт время выйти. Не нужно бояться раньше срока, Данте. Судя по его размерам, процесс вряд ли будет хотя бы в половину настолько болезненным, насколько роды. — Ты меня успокаиваешь или себя? — честно говоря, Данте благодарен. Трогая чешуйчатый живот, намеренно согревая его своими силами, хотелось носить Вергилия на руках. Он обязательно это сделает. Потом, когда перестанет пытаться нащупать очертания чего-то настолько маленького, что едва ли больше, чем детский кулачок. — Нас обоих. — Спасибо. В носу защипало. Вергилий раздул ноздри и, вывернув шею, больно цапнул зубами за подбородок. — Не смей реветь! Смех Данте вырвался наружу из раскрытого окна спальни, и голубка в гнезде на дереве устроилась чуть удобнее, пряча под теплыми перьями своих будущих детишек.