Sub rosa

Sub rosa Пролог. «Я — лес, полный мрака от темных деревьев, — но кто не испугается моей темноты, найдет и кущи роз под сенью моих кипарисов». — Friedrich Nietzsche, «Thus Spoke Zarathustrа» «Я писатель, имеющий скромную докторскую степень по психиатрии, а не карманный кудесник. Моя цель — объяснить людям, что их демоны имеют фамилию, диагноз и, чаще всего, объяснимую историю травмы». Это был выделенный жирным заголовок в начале статьи, а с глянцевого разворота ему самодовольно улыбалось собственное лицо. Интервью, на которое его забавными угрозами загнала Одри, вышло недурственным. Прелесть изданий, где тебя пытались вывести из себя, заключалась в возможности, даже необходимости вести жесткий диалог. Можно было ни в чем себе не отказывать и наблюдать за лицами, на которых постепенно начинались смешиваться раздражение, неловкость, принятие и интерес. Это всегда подогревало самооценку, заставляя ее самодовольно кипеть. Милая Одри — его менеджер, старательно терпела подобную спесь, но язвительно сравнивала его вид в такие моменты с бурлящим чайником. Метафора заключалась в том, что кипяток, что неумолимо выпрыгивал на тех, кто стоял поблизости, мог привести к болезненным ожогам. Не самая изящная подача, но его стараниями девочка научилась сарказму и его применению в жизни. Разве это было не очаровательно? Он всегда считал, что сдержанность хороша только для священнослужителей и юристов. В противном случае подавление многих эмоций приводила только к неудовлетворенности. Небрежно смятый журнал сползал с приборной панели машины. Вдавливая газ, Малек с сытым наслаждением следил за быстро движущейся стрелкой спидометра, прежде чем резко сбросить и крутануть руль в сторону практически незаметного съезда. Взвизгнув, шины прочертили борозды в мягкой влажной земле с примесью глины, и машина угодливо замерла. Туманные охристые поля заканчивались, далеко внизу за холмом скрылся маленький городок, а впереди начинался вековой смешанный лес. Он заглушил двигатель, и мягкая природная тишина просочилась в салон, как юркая птичка. Напряженно-свинцовое небо расстилалось над такими же мрачными красками окружающих видов. Осень, что уже давно царила здесь, ободрала листья с деревьев, оставив редкий сухостой и обнаженные кроны — все в капельках недавно прошедшего дождя. Малек приоткрыл окно, впуская больше звуков леса и запахов земли и влаги. Перегной, что образовывался на месте ковра из багряных и золотых листьев, поднимался горьким ароматом вместе с прохладным запахом почвы. Холодный воздух мазнул по обнаженной шее, но само это промедление было приятно — Малек всегда любил остановки в пути — это давало время услышать собственные мысли и настроиться на прочтение, что ему предстояло перед тем, как уже реальные строки лягут в основу будущей книги или работы. Одиночество было благословенным, без людей или призраков, на которых они надеялись, мечтая выцепить из него признание в сверхъестественном. Он усмехнулся, вспоминая один из недавних случаев — деревню, где жители клялись, что в водосточной трубе «воет дух утопленницы». Он тогда провел в доме два дня. Дух утопленницы оказался банальным воздушным резонансом в ржавой металлической конструкции, а девочка, уверявшая, что видела «жуткую женщину, всю обмотанную тиной», — страдающей от сонных параличей и наследственных галлюцинаций. Все оказалось до смешного очевидным. И, конечно, никто не захотел слышать объяснений. Люди редко хотят правду — особенно, когда она скучнее их суеверий. «Они требуют чудес, — это была цитата из того же интервью — И разочаровываются во мне, когда я показываю им трубу вместо призрака. Удивительно, как быстро разочарованные люди превращаются в агрессивных». В этом тоже было много удовольствия. Указывать им на их страхи, на их невежество, на то, что никакая тьма не шепчет им в ухо — лишь их собственная психика вступает в игру с сознанием. Ему нравилось видеть, как у людей начинали скрипеть шестеренки в голове, когда он вскрывал их тайные механизмы. Даже когда они, словно выброшенные на берег рыбы, открывали рот только затем, чтобы выплюнуть оскорбление или отговорку. «Мои демоны имеют фамилию», — повторил он мысленно и хмыкнул. Иногда ему казалось, что единственные настоящие демоны — люди, способные выдумать самое дикое объяснение, лишь бы не признать собственную уязвимость. За окном начинал сгущаться сизый туман, лениво поднимавшийся от влажной земли. Где-то в глубине леса каркнула ворона, случайный и предсказуемый звук в таком месте, без мистики и знаков — лишь птица, но многие бы увидели в этом предвестие. Люди всегда ищут предвестия, помогающие им в их пути, или оправданиях, если результатов они не достигают. Он же искал лишь материал. Малек расправил воротник дорогого черного пальто, вглядываясь в тропу перед капотом, что вела, судя по каменному замшелому столбу, к нужному месту. Стоило бы включить фары и разбить серые цвета холодного утра, чтобы ни одна скрюченная сухая ветка не осталась незамеченной, царапнув по его прекрасной девочке. Кабриолет Mercury S-55 Convertible шестьдесят шестого года он выкупил с аукциона три года назад, используя те методы, за которые его могли осудить в любом приличном издании прессы. Глубокий винный цвет раскрывался только на солнце, при другом освещении машина казалась бездонно-черной. Когда он увидел ее, то обычно невозмутимое сердце кольнуло, и то, во сколько раз он превысил уже предложенную сумму на торгах, интересовало лишь его финансового аналитика. Гравенор Холл — было выбито строгими буквами глубоко в камне. Очаровательное название, Малеку оно кажется чем-то приятным, с налетом домашнего уюта и могильного шарма. Он узнал о нем из пыльного путеводителя, который ему всунула старательная Одри, на чьи изящные плечи он возложил почетную миссию по поиску места для вдохновения. Хотелось временной и обманчиво тихой гавани, в которой он мог бы остановиться на какое-то время, чтобы настроиться на работу. Что-то мрачное, западающее, меланхоличное, но такое, чтобы веяло тайнами, от которых загривок встает, будто у дикой лисы. Таким местом оказалось старое поместье, выкупленное кем-то за бесценок после того, как прервалась наследная линия рода. В этих краях когда-то жила скромная семья, владеющая близлежащей к поместью землей и парой деревень, но в последующем потерявшая даже фамильное гнездо. Несколько лет назад выставленную на аукцион рухлядь купил некий человек и превратил здание в гостиницу. Сомнительно, что это был разбирающийся в маркетинге делец, если объявления он разметил в каких-то местных газетенках, да и о том, что гостиница не была призраком, говорили редкие отзывы и некачественные фотографии в сети. Это подогрело интерес Малека. Именно в таких местах обычно скрывались истории, которые было необходимо поднять на белый свет и хорошенько встряхнуть, чтобы заставить общественность откашливаться. И этим свежим веянием и направляющим ветром будет никто иной, как он сам. В подобной глуши, среди бескрайних полей, холмов и овец, теряющихся в пасти старого леса, тайны хранились глубоко и трепетно, и отодрать их от прижившегося слоя времен можно было с кровью. Кровь, боль и тьма человеческих сердец были все равно что деликатесом, на запах которых он следовал собакой, обученной находить белые трюфели в неприглядных местах. Заводя рычащий мотор, мужчина направил кабриолет вперед, въезжая под навес темных лысых деревьев. Это был замечательный лес, сошедший со старых кинокартин, когда карикатурность подчеркивалась бутафорией и глубокими красками. Было легко представить, как среди бугрящихся корней и стволов звучат человеческие вопли и шепот призраков, прерываемых лишь глухим карканьем ведающих птиц. Солнце за серым небом, однородный пейзаж без опознавательных знаков, в котором у путника только один удел — бесконечно плутать, уходя от заунывного тоскливого воя. И только если ты доберешься до сосредоточения тьмы — кроны расступятся. Недружелюбные ветки все равно заскребли по днищу, будто бы пытаясь остановить машину своими цепкими гибкими пальцами. Они были мертвецами даже для живых деревьев — сломанные, погнутые и сброшенные на вязкую дорогу из глины и прожилок привезенных откуда-то камней. И Малеку вспомнилась одна из историй в его книге. О любимой местными легенде о «лесе, который зовет по имени». Чтобы ее препарировать, он отправился в глубинку, где каждый житель уверял: «беги, стоит услышать собственный голос из чащи». Мужчина ради интереса провел в тех чащах и пролесках два дня, вооруженный скепсисом и экзаменом по психопатологии, и закономерно обнаружил, человеческую склонность слышать то, чего нет. Предложив местным поменьше болтать вслух в местах с длинным эхом и живущей популяцией соек, в книге он написал следующее: «Мне понадобилось два дня, чтобы понять: голоса в лесу не мистичны — они патологичны. Но куда занимательнее было наблюдать, как жители деревни искренне обижаются, когда у них пытаются забрать чудо, которое они сами же и сочинили. Волнующе верить, что тебя зовет лес. Досадно — что собственное подсознание или научившаяся подражать голосам птица». Поместье возникло постепенно, клочья тумана отдавали его нехотя, показав неоготический силуэт небольшого сооружения. Небольшим оно казалось в сравнении с замками, обычному же человеку пришлось бы сильно постараться, чтобы осмотреть снизу последние окна на турелях. Деревья подступали к сырым каменным стенам плотно, врастая в некоторых местах в кладку вместе с ползучими лозами и бурым мхом. Камень, изъеденный сыростью и временем, хранил молчание столь же глубокое, как и окружавший его лес. Сквозь разрушенную витую ограду без ворот можно было выхватить отдельные фрагменты здания, а над коническими крышами кружили птицы. Узкие стрельчатые проемы с окнами казались слепыми глазницами и напоминали церковные. Ветер перекладывал опавшие листья у подножия поместья, тщетно приподнимая верхний слой перегноя. Здесь застыло время, покинуло ныне живущих и не спешило начинать свой ход. Когда хлопнула дверца машины, выпуская Малека, и затрещал гравий под ногами, зашлись в резком карканье птицы. Мужчина приподнял голову, с улыбкой принимая внимание от здешних обитателей. Ему невероятно нравилось то, что он видел. Здешние края ему преподносили как поборник мистического и необъяснимого, и теперь, в самых лучших традициях, единственным жителем подобного места Малеку виделась вышедшая из ума старуха или нелюдимый социопат, специально нагоняющий жути постояльцам. Предвкушая встречу, он слегка ускорился в шаге. Дверь с кольцом посередине в виде когтистой человеческой руки умилила. Но не успел Малек к ней и прикоснуться, как скрип петель натужно прозвучал в утренней меланхоличной тишине. Отступив назад, он с детским нетерпением приготовился впитывать черты отшельника, которого обрисовал сам себе, уверенный, что столкнется с кем-то преувеличенно абсурдным. Но вместо этого огромную кованную дверь ему открыл… ангел. — Господин Синнер, — утвердительно произнес властный спокойный голос негромко. Небесные серо-голубые глаза холодно и безразлично смотрели прямо в глаза Малека, на долю секунду потерявшего дар речи. Носа коснулся строгий, но чувственный запах свежого цитруса, исходивший от бледной кожи. Мужчина слышал его так явно, потому что привык к пыльным, безыскусным или приглушенным ароматам. Но здесь, на природе, в ее осенней свежести, что-то человеческое казалось маяком в безбрежном окружении океана. Он знал как пахнет его машина, одежда и тело, оттого новый привкус легко осел на язык и пробрался в гортань. Хищно вдохнув его, Малек оскалился в обходительной улыбке. Приветствовать красивых представителей человеческого рода ему было привычно, но тут он почувствовал, что за одно лишнее слово его оставят за дверью даже под проливным дождем или в бурю. Прикрыв ресницами восхищение во взгляде, мужчина протянул руку первым. Принимая рукопожатие, хозяин поместья коротко кивает, шире открывая дверь другой ладонью. — Добро пожаловать в Гравенор Холл. Меня зовут Микаэль. Тонкий солнечный луч пробивается через сгустившиеся серые облака, озаряя шпиль и падая ниже — на белокурые длинные волосы, кажущееся шелком или гладью воды, идущей легкими волнами. Сочетание точеного ледяного лица и особенного мужественного изящества кажется Малеку невыносимым. Он-то приготовился к чему-то извращенному, покрытому темнотой или нелепостью, и теперь оставлен с приятным впечатлением и резью в глазах, которая бывает, когда выходишь из мрака на свет. Мужчина находит глазами крест, спрятанный в проеме у горла простой рубашки, и радостно ощеривается, говоря на выдохе: — Благословенного дня, Микаэль.