three's a crowd

— ой… прошу прощения, — слепой тихо бормочет, натыкаясь на чью-то руку в ванной, — я, понимаете ли, не вижу… вы бы хоть сказали, что занято… — он не может тебе ничего сказать, — он слышит такой же тихий голос, только идёт он со стороны, не оттуда, откуда он ожидал, — совсем не видишь? — совсем, — кивает, поворачивая голову, как ему кажется, на собеседника, — а он не говорит? в ответ ему слышится усталый смех. — не говорит. и не видит тоже. он вообще уже ничего не делает. до него по-немногу доходит. он смущается, откашливается в кулак. — мои соболезнования. — да не надо, — девушка отмахивается, — я так удивилась когда ты зашёл. думаю, «слепой что-ли?» а оно вон как… — а вы его… долго собираетесь, ну… — столько, сколько надо, — она огрызается, немного нервно, — я ведь его даже похоронить не могу. какие-то проблемы? в пору бы извиниться и удалиться. но он, от растерянности, совершенно логично отвечает. — помыться бы… уверен, не только мне надо. — тряпкой на кухне оботрись, будет тебе помывка. слепой вздыхает. он слегка дезориентирован в новой обстановке и совсем не хочет возвращаться, перецеловывая лбом стены, даже не сделав того, для чего пришёл. он не винит её, нет, как можно. в условиях конца света каждый находит успокоение в чём-то своём. кто-то выкалывает себе глаза ржавым гвоздём, кто-то держит труп своего возлюбленного в ледяной ванной. — я могу вам что-нибудь принести? вы долго здесь уже сидите? — нет. не надо, я просто устала, — она качает головой, рассматривая его, — но спасибо. мы две ночи назад пришли. хотели вчера уже и уходить… только в такую жару он долго не протянет. даже ночью духота такая... ей даже в каком-то смысле приятно. впервые за всё проведённое здесь время ей не говорят убираться. нет фырканьей и презрительных взглядов. только простое человеческое «вам что-нибудь нужно?» — вы… не разозлитесь, если я немного здесь побуду? мне сложно… передвигаться. она медлит. — нет, не разозлюсь, — наконец, отвечает, — просто не трогай его, пожалуйста. он и не собирался. аккуратно делает несколько шагов в сторону, садится на закрытую крышку унитаза. и уже жалеет, что не ушёл. выходить из комнаты, судорожно ощупывая всё перед собой всё равно придётся, а теперь он ещё и сидит в этой некомфортной, давящей тишине. на кухне хотя бы можно было послушать бормотания конспиролога. или поиграть с маленькой девочкой в слова. и, видимо, не только ему так думается. тишина стоит гробовая, давит в висках. она устала. устала быть храброй, устала быть сильной, устала быть. она хотела бы просто лечь спать. слепой слышит её тяжёлое, прерывистое дыхание. и тихий всхлип. — воды? она качает головой, но тут же осознаёт, что в данной ситуации это не будет считаться ответом. — не нужно… ты же пока до кухни дойдёшь… он с пониманием кивает. — простите меня. я уйду. вам тяжело. она долго молчит, судорожно глотая воздух ртом, пытаясь не удариться в окончательную истерику. он уже встаёт, когда она наконец заговаривает. — всё в порядке. сиди, если хочешь. я… чёрт, я давно ни с кем не говорила. он стоит, размышляя над тем, каким образом их обоюдное молчание могло считаться разговором, и насколько он хочет это продолжать. но всё-таки садится. — тебе вообще… сколько лет? — она спрашивает после нескольких минут, утирая остатки слёз рукавом, — ты чего ко мне на «вы»? — двадцать два. — ну тогда прекращай это, — она улыбается через силу, — мне двадцать семь. не заставляй меня чувствовать себя старухой. он возвращает её улыбку. — извините. то есть, извини. привычка. тишина уже не такая давящая. но тягучей её делает чувство надвигающегося разговора. разговора, которого она и хочет, и нет. но ей нужно это. — и… как давно ты ослеп? — ослеп… — он пробует слово на языке. ослеп, звучит так, будто это что-то, произошедшее не по его воле. из-за какого-то несчастного случая или болезни. он пытается подобрать замену этому слову, но на ум ничего не приходит, — не так давно. и это я сам. мне… не хотелось больше видеть того, что происходит вокруг. это страшно. я решил… лучше так, чем увидеть что-то, что доведёт меня до ещё более крайних мер, если понимаешь. она понимает. сейчас больше всех, возможно, она его понимает. она видела многое, пережила многое и, если бы был способ вернуться назад во времени, быть может, сделала то же самое. — а как ты ориентируешься? — запахи, прикосновения, звуки… и память. память тоже помогает. сейчас сложнее, но я по-немногу запоминаю обстановку дома. — а ты здесь…? — четыре дня, — он складывает руки на колени, а поверх них кладёт лицо, — по крайней мере, так мне сказали. я уже не считаю. — понимаю. в таких условиях сложно считать, когда каждый день похож на предыдущий. он молча соглашается, а она спрашивает: — тебе… страшно? он, не поднимая лица, отвечает. — конечно. нужно быть не человеком, чтобы не бояться. или совсем идиотом. или мертвецом. — и в какую же категорию я тогда отношусь? вот это вопрос. слепой кусает себя за язык. кажется он, сам того не хотя, оскорбил её. но поворачивать назад поздно. — я думаю… ты ближе всего к последней. она тихо смеется, запуская обе руки в волосы. — это было жестко. он только улыбается. — прости. — нет, всё нормально, — отмахивается она, — это даже хорошо. хорошо, что хоть не идиотка. хотя все наверно думают, что я она и есть. засела здесь как дура с… ним. взгляд невольно ложится на тело в ванной. вода не покрывает лицо и оно выглядит гораздо хуже, чем всё остальное. скоро начнёт смердить, и тогда точно придётся искать другое место. — а он… твой муж? — он самый, — она вытягивает ноги на кафеле, — мы… были вместе больше пяти лет. женаты чуть больше двух, — её голос снова подрагивает, но она удерживает себя от слёз, — он говорил, что всё наладится. что мы всё переживём, детей нарожаем. мы и до этого пытались, но всё никак. я ещё думала, что я, наверное, плохая жена, раз не получается. а теперь рада. нечего ребёнку делать в таком мире. ей нужна передышка после каждой фразы. он молчит, давая ей время успокоиться. она благодарит его про себя. ему нет дела до её переживаний, но он позволяет ей выговориться. — а у тебя… есть кто-то? или был? — она переводит на него усталый взгляд. — не довелось, — он признаётся, — сейчас думаю, что может, тоже к лучшему. — да что может быть хорошего в одиночестве? — она усмехается, качая головой, — даже не говори так. это не хорошо. это ужасно. слепой не меняет позы, от этого его слова звучат приглушённо. — одиночество может быть разным. с кем-то ты можешь жить годами под одной крышей, но чувствовать себя совсем одиноким. а можешь быть сам по себе, но чувствовать себя комфортно. я, вот, рад, что один. кому бы хотелось таскаться за слепым калекой? она вслушивается в его слова. размышляет над их значением дольше приличного. да, она понимает о чём он. но согласиться не может. — какой же ты калека? руки-ноги на месте, голова на плечах тоже имеется. — но ты не можешь спорить с тем, что моё состояние усложняет жизнь, — он возражает беззлобно, — тем более, в нынешней ситуации. спорить она и правда не может. глупо, да и не хочется. — и что, совсем никого? а родители? вопрос отдаёт тупой болью в грудь. мать умерла при родах. отец, с которым они не общаются уже четыре года, по слухам, перевёлся в кчс. его новая женщина занимает какую-то должность у кормушки. ни то, ни другое, ни третье не кажется тем, чем можно поделиться с кем-то, кого знаешь меньше получаса. — не общаемся, — он отвечает сухо. — друзья? — нет. были знакомые, но их перебили. — гости? или кчсники? — а кто их уже разберёт. — ну как. гости выглядят как мы, только сожрут, как проголодаются. а кчс — спонсированная государством армия ублюдков, которым дали волю показать, у кого член больше. — тебя так послушаешь, получается гости лучше кчс. — а я не права? с гостей хотя бы взятки гладки. всё как на ладони. хотят убить — нападают на месте. а эти… обещали помощь, защиту, а по итогу… она не договаривает, с силой зажимая рот ладонью. больно и обидно. она ведь верила, что их правда защитят. — я им никогда не доверял, — он признаётся, — государственная организация, так быстро собранная в таких условиях… сразу понятно было, что ничего хорошего от них не жди. — вау, — она тянет без восторга, — ты, типа, анархист? — чисто технически, возможно, — он никогда не задумывался над лейблами. — интересно, — она вздыхает, ненадолго умолкая, — а выгладишь таким правильным. как церковный мальчик, честное слово. она даже наклоняется вперёд, рассматривая его лицо, пытаясь для самой себя подтвердить собственные слова. он не видит, но ощущает её взгляд телом. он тяжёл и осязаем, от него становится холодно, будто в комнате внезапно появился сквозняк. — я, наверное, правда пойду. она не возражает. сама порядком устала, хоть разговор и отвлёк её, чему она была рада. — хорошо. спокойной ночи. и спасибо, что пришёл. слепой встаёт, делает два шага вперёд и к чертям сбивает стоящую у выхода сушилку. пытается поднять, но протянутые вниз руки цепляют только воздух. он рефлекторно делает шаг вперёд, спотыкаясь, и чуть не падая. она еле-еле сдерживает смех, смотря на эту грустно-комичную картину. — подожди, подожди... — поднимается и идёт ему на помощь, — ну дурак же. стой, кому говорю. он послушно замирает на месте, лицо краснеет. неловко и за сушилку, и за то, что он, по сути, сам виноват в этой ситуации. одной рукой она подхватывает сушилку, поднимая её в прежнее положение и толкая ближе к стене. второй удерживает его за локоть, чтобы он не своротил ещё чего-нибудь. — спасибо, — он мямлит, опустив голову в жесте смущения. — аккуратнее будь, — она вздыхает, притворно осуждающе, — тебя довести? он размышляет над вопросом. с одной стороны не хочется беспокоить её ещё больше, да и учиться самостоятельно передвигаться надо. но нежелание чувствовать себя абсолютно беспомощным снова берёт верх. — пожалуйста. до кухни. она кладёт руку ему на спину и аккуратно ведёт, следя за тем, чтобы он не на что не наткнулся. кухня встречает их удивлёнными взглядами. это, кажется, первый раз когда люди дома видят вдову где-то кроме как рядом с её мужем. она игнорирует всех, усаживая слепого за свободный стул и удаляется. он не видит, но слышит маленькие шажки, чувствует тепло чужого тела рядом, когда девочка кладёт подбородок на поверхность стола рядом с его рукой. — москва. он вздыхает, устало, но с теплотой. — астрахань. тебе на «н». === спать, сгорбившись за столом, сложно, но он уже приноровился. главное, как только проснёшься, выпить аспирина, пока кости не начали напоминать о том, что им что-то не нравится. в этот раз он просыпается раньше обычного, от шума, происходящего в коридоре. чувствует детскую руку, сжимающую его локоть и успокаивающе кладёт свою сверху. — что там происходит…? — кажется, она уже готова расплакаться. — не знаю, — он честно отвечает, поднимаясь, слегка пошатываясь, — сейчас проверю. толку от его проверки не будет никакого, но он всё-таки осторожно выходит, стараясь ни обо что не запнуться. — отпустите! — он слышит истошный вопль знакомого голоса, — что вы делаете!? уберите от него руки! — надоела уже! — ей отвечают басом, — сколько можно? не одна тут живёшь, это ни в какие ворота уже. да не кусайся, блять! мы же его не убивать собрались. слепой вслушивается и, кажется, понимает что происходит. натыкается на кого-то плечом, по-привычке поспешно извиняется перед тем, как спросить, что происходит. — похороним, — вздыхает кто-то, с кем он до этого не общался, — тут в подвале стена обрушилась, оказывается. там земля мягкая. мы хотели как-то по-тихому, а она всё равно проснулась. от чего-то хочется плакать. это жестоко. тем временем она всё-таки умудряется вывернуться из хватки, зарядив пяткой кеды мужчине, державшему её, по промежности. адреналин бежит по телу, она не слышит ничего, кроме бешеного биения собственного сердца. первое, что попадается на глаза, годное на оружие, это разводной ключ, которым домовладелец только этим днём подкручивал кран. хватает его и без раздумий бросается на второго, того, кто уже вытащил тело почти полностью, целясь прямо в голову. успевает ударить один раз, второй. потом её снова хватают за руки, больно откидывая в стену. — бешеная сука! да с такой никаких гостей не надо! она снова хочет броситься на них, но ей выворачивают руки с такой силой, что кажется, чуть не ломают. — отпустите меня, сволочи! — она извивается, истерически визжа во всю глотку, — не смейте его трогать! какое вы право имеете!? мужчина, удерживающий её, уже хочет что-то ответить, но его прерывает оглушающий звук выстрела. все мгновенно замолкают, только вдова продолжает тихо сопеть в стену. — вы что тут устроили? — домовладелец, до этого непонятно где находившийся, стоит в проходе, в кафеле дымится почерневшая дыра, пробитая пулей. в воздухе повисает звенящая тишина, нарушаемая только тяжёлым, шумным дыханием всех собравшихся. все молча следят за оружием в руках домовладельца, а он, в свою очередь, внимательно разглядывает комнату. картина неутешительная. мокрый труп, перевесившийся через борт ванной, один мужчина, тот что с жабьим лицом, сидит на полу, держась за кровящий висок, второй, тот, что в костюме, раскраснелся в лице и всем своим весом придавливает истерично бьющуюся девушку к стене. остальные обитатели дома собрались в коридоре. — отпустите её, — тихо произносит он, медленно направляя ружьё в сторону второго, — сейчас же. что это за представление? — да мы только… мы хотели это, — он, от удивления, расслабляет хватку. этого хватает, чтобы она выпуталась. вдова бросается к телу мужа, сначала толкает его обратно в воду, а потом и сама чуть не валится следом, обнимая его за истончившуюся шею. — мы как лучше хотели! — раненый встревает, вещая обиженным голосом, — чего это она тут расселась? это же невозможно! ванная на дом одна, что нам тут, всем вонять теперь!? да даже в туалет нормально не сходишь, вы же должны понимать! — … нелюди, — домовладелец фыркает, аккуратно, не опуская оружия, подходит к плачущей женщине, кладёт ей руку на плечо, — извини за это. она отшатывается от прикосновения, как от огня, полностью погружённая в свою боль. — так, — он вздыхает, — вы двое, на выход. — чего!? — раненый немедленно возмущается, — мы тут, между прочим, на общее благо… но не успевает. домовладелец снова вскидывает ружьё, повторяя голосом, не предвещавшим ничего хорошего. — пошли вон я сказал! на улице ночь, не зажаритесь. парочку выпроваживают на улицу. остальные нехотя расходятся по комнатам. только слепой остаётся стоять, голова опущена вниз. — а ты чего встал? — хозяин спрашивает, вернувшись, — тебе помочь дойти? — что же мне… теперь и уши себе отрезать? — он вопрошает, дрожащим голосом, — не хочу… даже слышать не хочу ничего подобного больше, никогда… ситуация. ему не хочется слышать, а второму не хочется сейчас с этим разбираться. поэтому он отвечает не так эмпатично, как мог бы. — тебе для этого их зашить придётся, а не отрезать. ушной канал-то останется. слепой чувствует слабость в ногах и садится прямо там, где стоял, закрывая лицо руками. горло сковывает плач, но слёзы не идут. видимо, слезной канал тоже повредился, что не удивительно. — пошли, — он слышит вздох, чувствует сильную руку на своём плече, — нечего здесь делать. он позволяет себя поднять, покорно следуя за человеком. слышит звук открываемой двери, чувствует, как его подталкивают вперёд. спотыкается о кого-то, решившего улечься прямо на пол, тихо извиняется, и возвращается на своё привычное место. рука тянется в карман, нащупывает там блистер. таблеток осталось чуть меньше половины, он глотает две, надеясь, что это хоть немного поможет от ломящих костей и гула в голове. === — ммм… владимир? — ростов-на-дону. — уфа. — уфа уже была, — слепой улыбается, качая головой. — а я больше городов на «у» не знаю… — углич, — ей шёпотом подсказывает сидящий рядом конспиролог. — углич! — она победоносно повторяет, — тебе на «ч». — чебоксары. тебе на «р». — р… — она умолкает, вся в раздумьях, — а есть ростов не на дону? — есть. скрип двери. — тогда ростов! ой… здравствуйте… в комнату, пошатываясь, входит вдова. выглядит смурнее обычного, глаза красные и припухшие, как и всё лицо. она открывает холодильник на предмет еды. ест холодную картошку прямо из сковородки, абсолютно спокойно, игнорируя чужие взгляды. потом так же бесстыдно вскрывает банку пива, осушая половину за раз. оборачивается, пробегаясь взглядом по собравшимся. — пошли, — зовёт уставшим голосом. и даже несмотря на то, что он не знает, к кому конкретно она обращается, слепой поднимается с места. — поиграй с ней пока, — он просит конспиролога, удаляясь вслед за женщиной. она, как по привычке, берёт его за локоть. идут в тишине, в ней же и сидят, снова в ванной, каждый на привычном месте. — ты… как? держишься? — она нарушает их обоюдное молчание. он удивлённо поднимает голову. казалось бы, это её нужно о таком спрашивать. — я… да, вполне. а ты? она коротко кивает в ответ. — как видишь, держусь. хоть и с трудом. а можно тебя кое о чём попросить? его тянет рассмеяться. что он может для неё сделать? но согласно молчит. — можешь… тут побыть? мне так спокойнее. мало ли, что ещё кому в голову взбредёт. — я думаю после того, что владелец сделал, больше никому ничего не взбредёт. — и всё-таки, — она жалобно настаивает, — ты меня понимаешь. больше никто, я думаю, даже он не понимает. я слышала, что ты ночью говорил… тебе тоже отвратительны такие люди, — и добавляет, с горькой усмешкой, — если хочешь, я тоже в слова умею играть. — это не обязательно, — он отвечает такой же улыбкой, — если тебе так спокойнее, я останусь. не смогу помочь в случае чего, но останусь. никто не имеет права… диктовать тебе, как переживать потерю близкого человека. она кладёт голову на бортик, устало жмурясь. до него доносятся тихие всхлипы, слепой чувствует желание утешить, но знает, что слова не помогут. поэтому просто сидит рядом, молча и тихо. так у них и завелось. большую часть дня он проводил в ванной, за бессмысленными разговорами. с удивлением начал замечать, что ему от этого тоже легче. тьма, ужасы, которые он видел, всё это начало терзать его меньше. только во снах он так и не мог найти себе покоя. одной ночью он остался тоже. лёг прямо на пол, свернувшись на кафеле около её ног, подальше от унитаза, чтобы если кому-то понадобится его использовать, они могли спокойно пройти. всё тот же кошмар. по ощущениям уже старый, ибо после инцидента видел он его каждый раз, как засыпал. кладбище. могильные камни растут из земли, подпирая каменные бока друг друга, наваливаясь. кладбище это бесконечно, уходит до куда глаза, ещё существующие, видят. он встаёт с сырой земли, оглядывается по сторонам, а в груди зарождается давящее чувство тревоги. поворот головы, ещё один, а когда он снова оглядывается, из под земли начинают тянуться руки. земля размягчается настолько, что он проваливается в неё сантиметров на пять. по ней начинает течь кровь, мешаясь с грязью, издаёт хлюпающие звуки, когда он начинает бежать. делать это сложно, ноги вязнут, обувь с носками слетают с него тут же. он бежит, запинаясь о камни и руки, которые всё ближе к поверхности, уже показываются локти, плечи, головы. они кричат. кричат о том, насколько они голодны. откусывают куски своей плоти, выползают, начиная пожирать друг друга. его хватают за лодыжки, он разрезает ступни о чьи-то кости, но продолжает бежать, потому что как только остановится — земля поглотит его полностью и его растерзают на мелкие кусочки. его плоть живая. дышащая. вкусная. кошмар всегда кончается одинаково. он падает либо от усталости, либо от того, что его ловят и уже не отпускают. огромная биомасса, собранная из трупов и земли нависает над ним, прогрызает дыры в теле, вытягивая сухожилия, кости, мышцы. и он всё это чувствует. но не просыпается даже тогда. его останки оставляют лежать и гнить. и в этом тоже мало приятного. поэтому он бежит и молится. упрашивает себя проснуться, он не хочет снова это переживать. — эй! внезапно, голос. отрыв от сценария, потому что голос этот ему знаком и идёт от не из под земли. он оборачивается и видит ворота. ворота кладбища, ещё один элемент сна, которого до этого ни разу не было. в воротах стоит девушка. лицо осунутое и бледное, но выражает при этом крайнюю обеспокоенность. синие волосы растрёпаны, на ней тёмная кофта и серные штаны. она стоит на краю, там, где земля не уходит из под ног. одна рука держится за металл ворот, вторая протянута в его направлении. — эй! — повторяет, — рули сюда! но ей не надо этого говорить. он уже поменял курс и несётся к ней на пределе своих возможностей. запинается о плиту, больно ударяет лодыжку, но эта боль — ничто по сравнению с той, которую он должен вскоре пережить. ворота близятся. ещё несколько шагов и он сможет её коснуться, но в последний момент костлявая рука умудряется схватить его достаточно крепко. он падает, во рту сразу появляется вкус крови. он лягается, но только увязает глубже. слёзы подступают, он смотрит на неё, хочет закричать, но не может. тогда она сама делает шаг вперёд, ногой раздавливая чьи-то кости в пыль. хватает его за запястье и тянет, что есть сил. её ноги тоже увязают, но она словно и не замечает. ему почти кажется, что она сейчас оторвёт руку ему самому, но ещё с одним резким рывком они оба оказываются за воротами. на стабильной, прочной земле. и от чего-то уж слишком жёсткой. он вскрикивает, садясь прямо на кафеле. больше ничего не видно. значит, проснулся. — слава богу, — голос вздыхает с облегчением, на его запястье крепко сжимаются пальцы, — я уж думала ты весь дом своими криками перебудишь. слепой пытается отдышаться, сердце бьёт в уши, грозясь разорвать грудную клетку. — спасибо… — он хрипит через силу, — ты… даже не представляешь, как помогла, — а потом добавляет, не до конца отдавая себе отчёт о том, что говорит, — знаешь, ты… очень красивая. — чего? — от удивления её пробивает на смех, — оке-е-ей, ты, походу, ещё не до конца здесь. она куда-то уходит. когда возвращается он всё ещё сидит там, где сидел. ему вручают стакан чего-то. — вот, попей. ты себе горло кажется сорвал. он покорно пьёт то, что оказалось обычной водой. на половине стакана вспоминает и судорожно тянется за таблетками. — у тебя ещё есть? — она спрашивает, замечая, что их осталось всего две штуки. он отрицательно мотает головой. — нет. откуда? — думаю, у домовладельца нашего должны быть. — не знаю. я не спрашивал. не хочется как-то доставлять ещё больше проблем. — я спрошу, — она заверяет, ободряюще поглаживая по плечу, — с меня не убудет. он благодарно кивает, допивая воду. — сколько времени? — часов пять утра. — понятно. извини, что разбудил. — да я не спала, — она садится, подпирая плечом борт ванны, — думала, что с ним делать. начинает пахнуть. ты не чувствуешь? — чувствую, — признаётся, — но пока всё не так плохо. можно привыкнуть. вдова прикрывает глаза. она понимает, что и сама устала от этого. сидеть здесь днями, наблюдая, как гниёт труп её возлюбленного. боль стала привычной, она всё ещё сильная, но теперь тупая. уступает место рационализму. в голову закрадываются мысли о том, что не хоронить его скоро начнёт быть издевательством. — я думаю… я не хочу его предавать, понимаешь? он понимает. но и отрицать, что дальше так продолжаться не может, нельзя. — тогда что будешь делать? — я не знаю, — она говорит дрожащим от слёз голосом. это уже не от горя. просто от ощущения своего тотального бессилия, — блять… извини. ты только проснулся, а тут я на тебя со всем этим. к её удивлению он тянет руку вперёд, ища что-то наощупь. пальцами касается её колена. она замирает, широко распахивая глаза. — не извиняйся… я всё понимаю. теперь она уже не может держать слёзы. всхлипывает, накрывая его руку своей, кладёт лоб поверх. он садится ближе, для удобства, и ждёт. он не знает сколько проходит времени. возможно полчаса, а возможно и полдня. её всхлипов уже не слышно, только пальцы медленно двигаются вверх-вниз по его ладони. — ты… поможешь? — она спрашивает шёпотом. — с чем? — он вторит ей. — похоронить его… если дадут зелёный свет. в подвале, слышал же, там земля есть. — я помогу, — он чуть сжимает её ладонь. хочется что-то сказать, чтобы ещё как-то поддержать, но слова не находятся. она и не ждёт их, просто держит его ладонь обеими руками, уткнув голову в его запястье. потом, кажется, засыпает. когда просыпается, дело уже к вечеру, а слепого нет в комнате. и от этого ей почему-то неспокойно. она встаёт, разминая тело и выходит, направляясь туда, где он обычно находится. но на кухне его нет. в гостиной тоже. когда она не находит его и в следующей комнате, к горлу подступает тошнота. обычно она туда не заходит, это как-то неприлично, но тревога подстёгивает и она настежь распахивает дверь в спальню. от облегчения хочется то ли смеяться, то ли плакать. хозяин дома сидит на кровати, слепой стоит рядом, неловко переминаясь с ноги на ногу. мужчина хмыкает, переводя на неё взгляд и кивает. — мне всё объяснили. найду вам лопату. — а… — слепой начинает, но его перебивают. — с остальным посмотрим. вы когда собрались? оба замолкают, внимание ложится на вдову. теперь, когда вопрос поставлен, она хочет отказаться от своей идеи. сказать, что не собирается она никого хоронить, хоть выгоняйте её прямо под солнце. но сдерживается. — завтра… сегодня у меня уже ни на что нет сил. — понял, — домовладелец кивает, поднимаясь с места, — идите. я посмотрю, что могу сделать. и аккуратнее с новопришедшими. тебе вообще лучше с ними не общаться. новопришедшими оказывается группа мужчин в чёрных мантиях. в своей панике она их даже не заметила. — о чём вы с ним говорили? слепой мнётся, но всё-таки отвечает. — я его спросил, можно ли это устроить. и попросил… ещё кое о чём. не буду говорить, вдруг не получится, ты расстроишься. как будто её можно расстроить больше, чем она уже. проходит ещё одна ночь. она не спит, затаив дыхание слушая, как хозяин дома ругается с кем-то из кчс через дверь. когда голоса стихают выходит в коридор. её и её обеспокоенность тут же замечают. — его не забрали, — он тут же сообщает, угадывая её вопрос, — взяли учёного и ещё одного из новых. всё в порядке. она благодарно кивает, на негнувшихся ногах возвращается. и по возвращении замечает, насколько же плохо начало пахнуть в ванной. === — вообще, была идея свалить эту задачу на культистов, — домовладелец делится, отставляя лопату на время, утирая пот со лба. слепой здесь абсолютно бесполезен, стоит исключительно как группа поддержки, — раз хотят здесь сидеть, пускай хоть поработают. но тех, кто остался, увёл их лидер. подумаешь тоже, одного из них забрали. что мне было, с ружьём на кчс бросаться? второй кивает, пытаясь поддержать разговор, но получается из рук вон плохо. — ты сам-то как? это больше не мерещится? — мерещится. но, кажется, стало легче. — это хорошо. рад за тебя, — говорит искренне, снова вонзая инструмент в землю. спустя ещё полчаса объявляет, что яма достаточно глубокая. кидает на её дно какой-то брезент. — а, и вот ещё, — протягивает слепому пакет, принесённый курьером, — не знаю, где они их умудрились найти. вы тут дальше сами разберётесь? я за ребёнком посмотрю, что б она вам не мешалась. и не увидела чего не надо. — разберёмся, что делать, — он принимает пакет, — спасибо вам большое. думаю, ей это правда нужно. домовладелец вздыхает, смягчаясь в лице. — вы друг другу помогаете, это хорошо. ты хороший парень… хоть и со своими тараканами. хотя у кого их в наше время нет. ну, удачи. слепой замечает, что начал лучше ориентироваться на местности. до ванной доходит, практически ни разу ни во что не врезавшись. вдова смотрит на него воспалёнными глазами. воды в ванной уже нет, тело лежит на полу рядом с ней. — держи. не знаю, надо ли оно тебе, но вот... в пакете обнаруживается упаковка свечей. обычных, белых, парафиновых. — спасибо… — она шепчет сорванным голосом, — уже можно идти? — можно. тебе помочь? — я сама, — отвечает резко, будто он сейчас силой отберёт у неё чужое тело, — я его до сюда на своих плечах тащила. и… туда тоже сама отнесу. она укладывает его поверх брезента. садится на край ямы и долго смотрит. прощается, как кажется слепому. он чувствует себя абсолютно бесполезным, стоя чуть поодаль. вдова распаковывает свечи, зажигая их по одной, ставит в кучки земли поблизости. четырнадцать штук. — прости… я не могу туда с тобой, — говорит, губы дрожат, но она сдерживается, — я бы хотела, правда. но у меня рука не поднимается. я просто трусиха. прости, что подвела. ты ушёл… а мне что теперь делать? ты ведь обещал… что всё наладится. слёзы всё-таки подступают. она сглатывает их, наклоняясь, складывая его руки у него на груди. — я люблю тебя. шепчет, в последний раз касаясь его лица. потом берёт свободный край брезента и накрывает им иссохшееся тело. она сидит так долго, что свечки начинают затухать. когда становится совсем темно поднимается, берясь за лопату. каждая порция земли ощущается тяжелее предыдущей, но она не останавливается, пока работа не закончена. — вот и всё… — сообщает куда-то в пустоту, — его больше нет. блять… даже слёз не осталось. она стоит, невидящими глазами смотря перед собой. ей жарко и душно, руки все в земле. оборачивается, натыкаясь на чужую фигуру, сидящую у лестницы. — ты ещё здесь. — я могу уйти, — слепой с готовностью сообщает. он не знает, как вести себя в такой ситуации. знает только то, что сейчас сделает всё, о чём бы она не попросила. но она не отвечает. подходит и садится рядом с ним. — и что мне теперь делать? — конечно, ответа она не ожидает, — просто… дальше жить здесь, зная, что он лежит тут… совсем один… он молча протягивает руку, и она переплетает свои пальцы с его, вцепляясь до побеления костяшек. — ты… всегда можешь сюда спуститься, — он говорит аккуратно, вслушиваясь в чужую реакцию, — люди часто ходят на могилы. — может быть, — она соглашается, — если будут силы. у меня такое ощущение, будто я марафон пробежала. ноги совсем не держат. — ещё бы. ты молодец, знаешь? я не представляю, насколько это было тяжело. — я думаю… я сегодня посплю здесь. от этой мысли слепого передёргивает. спать рядом с закопанным телом ему совсем не хочется. к тому же, у него и свои дела есть. он наконец-то может заняться тем, что уже давно откладывал. — хорошо. тогда скажи, как соберёшься. я уйду. она не просила его остаться, но подтверждение того, что он этого не сделает, ноет в груди. но она не спорит. в конце концов, это его право. сегодня кошмар снится ей. она в подвале, лежит рядом с насыпью земли. откуда-то сверху идёт постоянный гул и это её пугает. она делает то, что делает часто, когда ей страшно или особенно грустно — достаёт старую, потрёпанную жизнью фотографию. только пальцы не нащупывают в карманах ровным счётом ничего. она в панике перепроверяет их, сначала в штанах, потом в кофте. ощупывает землю рядом с собой. но там ничего не находит. осознание приходит, как гром средь ясного неба — неужели она закопала её вместе с ним? — нет… нет-нет-нет… — бормочет, обречённо смотря на насыпь, — чёрт… прости. прости меня, пожалуйста, но мне она правда нужнее. даже не разменивается на лопату, руки легко разгребают мягкую землю. она шепчет извинения, разворачивая брезент. и застывает на месте. там лежит не он. не истлевшее сухое тело, а безглазый труп в чёрной одежде. первые две пуговицы рубашки расстёгнуты, видна грудь и шея, украшенная длинной, горизонтальной гематомой. она вскакивает. и чуть не падает назад от того, как резко встала. насыпь целая, гула больше не слышно. первый порыв — проверить карманы. фотография находится, всё такая же, сложенная вдвое. она облегчённо вздыхает. но радость не длится долго, сменяемая тяжёлым чувством беспокойства. конечно, это был всего лишь сон, да и глупо это, но всё же. ей ничего не стоит проверить. свет погашен, значит, ещё ночь. пока она идёт по коридору, убеждает себя в том, что она дура. сейчас откроет дверь на кухню, увидит там спящих людей и со спокойной душой уйдёт досыпать. вот только видит она совсем не это. кухня пуста, за исключением слепого, сидящего за столом. в руках то, от чего вида её чуть не выворачивает. он поднимает голову на шум, лицо как обычно спокойно и непроницаемо. — простите… кто это? — это тот, кто сейчас не постесняется избить слепого калеку. ногами. — а. извини. я думал, все ещё спят. она подходит, вырывая из его рук верёвку, уже наполовину свитую в петлю. — больше ничего не хочешь мне сказать, маяковский недоделанный? — маяковский застрелился. я, по твоей аналогии, скорее есенин. — да хоть бродский! — она переходит на крик, — с головой всё в порядке!? он складывает руки на столе, позволяя ей отчитывать себя, как малолетнего ребёнка. — я не сказал бы, что она идеальна, но в принципе да, в порядке. я отдаю себе отчёт в том, что делаю. — ах, он отдаёт себе отчёт! какое счастье, я уж было подумала, ты от скуки в петлю лезть собрался. её рука всё-таки приземляется ему на затылок. он заваливается вперёд от удара, потирает ушибленное место. — а вот рукоприкладство было не обязательно... — не обяз- да я сейчас сама тебя придушу! он молчит, ждёт продолжения ругательств. но их не следует, поэтому он пытается объясниться. — прости. я не хотел, чтобы ты это увидела. особенно после того, что произошло. — а было бы лучше, если бы я увидела твой труп под потолком? — пойми. я уже всё решил, — он говорит тихо, даже не поворачивая головы, — я не могу так. я думал, что без зрения больше не буду видеть тех ужасов. но, кажется, только сделал хуже. я не знаю, как ещё от них избавиться. — ну уж точно не таким образом! — хочется зарядить ему ещё раз, но рука не поднимается. от его абсолютного спокойствия и решимости её гнев тоже успокаивается. слегка. она пододвигает свободный стул, садится рядом, беря его руки в свои, — после всего, что произошло, говоришь? после всего, что произошло, я точно знаю, что это — не выход. — не знаешь. ты не знаешь, какого это, быть мёртвым. — а ты знаешь? — нет конечно. но я готов выяснить. — дурак… — она стонет, положив голову на их сплетённые руки, — а мне какого будет, ты не подумал? мне и одного мёртвого хватило. нет, ты решил подарок мне устроить, чтобы ещё и тебя пришлось хоронить? он медлит. конечно, он подумал. он просто не знает как объяснить, и при этом не прозвучать последним придурком. — у меня всегда были проблемы… как говорится, с мягкотелостью. мне и в школе говорили, что об меня хоть ноги вытирай. что иногда можно побыть эгоистом. так что я решил, что это будет мой первый эгоистичный поступок. и последний. она делает ещё одно мучительное открытие. оказывается, она тоже может быть эгоисткой, потому что от мысли, что теперь он тоже оставит её, становится не по себе. — эгоист — это мягко сказано, — бормочет, разжимая руки, — эгоистичный поступок, это нажраться пивом, заблевать всю комнату, а потом не выходить на связь несколько дней. а то, что ты собрался делать… это просто глупо. и жестоко. он тяжело сглатывает. ему не хочется, чтобы она страдала ещё больше, чем ей уже пришлось. но и сам он страдать устал. — и что ты хочешь, чтобы я сделал? — чтобы ты выкинул эту дурость из головы. я понимаю, что тебе тяжело. чёрт, я сама думала о чём-то похожем. но так нельзя. наивность её слов вызывает тихий, нервный смех, который его не отпускает неприличное количество времени. — просто выбросить это из головы… понимаешь, что говоришь? после всего, что я видел, это звучит немного абсурдно. — я знаю. но, по крайней мере, попробуй. хотя бы ради меня? ты ведь зачем-то со мной таскался всё это время. себя не жалеешь, меня пожалей. пожалуйста. я не смогу… снова это пережить. от искренности в её голосе удавиться хочется только больше. — вот зачем ты это делаешь… — он откидывается на спинку стула, устремляя несуществующий взгляд в потолок, — я ведь уже почти решился. она кивает, закусывая губу. — почти? значит, ещё можешь передумать? — значит… могу отложить это на другой день, — он сдаётся. всё-таки он та ещё тряпка. да и шансов исполнить задуманное сегодня уже нет никаких. — хорошо, — она рада и этому. выигран только бой, а не война, но пока она готова довольствоваться и этим, — хорошо. пускай так. только не смей делать это вот так. по-тихому, без предупреждения. — а как? прийти к тебе с объявлением? — именно. чтобы для меня это не стало шоком. — так ты тогда меня снова отговаривать будешь. — буду, — с готовностью признаётся, — столько, сколько потребуется, пока ты не поумнеешь. либо так, либо я тебя сейчас этой верёвкой свяжу и организую тебе круглосуточный надзор. — это уже какая-то порнография. — с элементами гуро, потому что если ты не замолчишь, я тебе голову откручу. — звучит противоречиво. === по ящику передают инструкции кчс. вдову в подвал приходится затаскивать чуть не силой. у них набирается неплохая группа людей: она, слепец, маленькая девочка и мужчина, не говоривший по-русски. и, конечно, домовладелец. одна радость, в такой обстановке ни о каком самоубийстве и речи быть не могло. все друг у друга на виду. — будешь с нами играть? — ребёнок спрашивает, дёргая слепого за рукав. — в города? — в города скучно, — она кривит носик, — давай в съедобное не съедобное. я тебе прямо в руки мячик буду кидать, честно. каким-то чудом игра у них получается. они даже вплетают в неё иностранца, ломано, на своём примере, объяснив правила. он, конечно, ошибается в половине случаев, а его слова сначала приходится переводить по словарику, который он взял с собой, из-за чего весь смысл игры теряется. — ну, теперь я знаю как по-английски сказать «жаренная кошка», — вдова сообщает, когда они берут перерыв, садится рядом с ним, плечом к плечу, — жду не дождусь проверить, где мне пригодится это знание. — а я всё ещё считаю, что это съедобное, — слепой сообщает со смехом. — блять, нахуй иди, — она тоже смеётся, шутливо толкая его рукой, — нашёлся юморист. — эй! — домовладелец окликает их, показательно прикрывая уши девочки руками, — хватит с ребёнка новых слов на сегодня, а? по прошествии двух месяцев ребёнок узнаёт ещё много новых слов. и не только матерных, а, например, «геноцид», «эксгумация» и «менструация». становится легче играть в слова. а потом по радио передают, что солнце сменило свой гнев на милость.