experiment on friends

                                                 Девушка в халате медсестры говорит ему: - Это не больно, как комарик укусит, - пока руки к столу приматывает ремнями, пока крепления на ногах проверяет и пока лампы настраивает. Они яркие, в лицо бьют холодным светом, помогают разглядеть лицо маячащей то тут, то там девушки. Энму видит её не в первый раз здесь конкретно. По правде говоря, сказать вернее, кого-то, кроме неё, Энму здесь и не видел. Эта девушка вкалывает ему содержимое шприцов, такое сюрреалистично яркое, чуть ли не неоновое, и после этого вены всегда огнём горят, или боль режущая в голове где-то. В прошлый раз жидкость была ярко-розовая, и от неё чуть не сгнили ноги. Если бы не полнейшая, тотальная санитария ‐ белая, до рези в глазах чистая и настолько пропахшая всяческими обеззараживающими - то всего его уже раз десять минимум съели бы личинки и мухи. Медсестра надевает маску, синюю, натягивает перчатки на ладони. Маркером, словно пластический хирург, она рисует на коже линии разрезов - легко, чуть щекочуще. С каждым штрихом Энму чувствует, как каждая поджилка в теле дрожит от томительного, страшно-мучительного ожидания. В этой операционной нет лекарств, капельниц и аппаратуры для проверки его состояния. Анестезии ему также не полагается. Дёргаться бесполезно; в прошлый раз, например, он сопротивлялся так яростно, что кисть руки отлетела на пол после звучного свиста тесака для мяса, что немного не был похож на орудие врача, спасающего жизни. Его доктор пришёл не для спасения жизни. Лицо доктора ‐ или, всё-таки, медсестры - Энму точно видел раньше, вне стен больницы. Например, он помнит, как эта девушка разбила ему сердце на школьной дискотеке, и как нахамила его родителям на знакомстве. Эта девушка сорвала свадьбу его лучшего друга, и на долю секунды кажется, словно это событие выдумано - кажется, конечно кажется, ведь сегодня мозг не одурманен никакими ядами и наркотиками, а по доброй воле он так бредить не может. Самое яркое, точно похожее на бред воспоминание теплится в мозгу чуть ли не как самое лучшее, что случалось. Энму помнит, как эта девушка застала его в подворотне ночью, видела его, бьющегося в припадке, и своим ласковым голоском прощебетала, что поможет. Ещё живого, прямо так, под тусклым светом фонаря, в объятиях ночной прохлады, рядом с лужей его собственной рвоты, резала, пачкаясь кровью и упиваясь громким криком. Запустила ладони в ещё тёплое нутро и смяла почти обескровленные губы в поцелуе, глуша агонию. Это был первый раз, когда именно эта девушка Энму и убила. В следующие разы она мучила его гораздо изощрённей, то в подвале, увешанном ядовитыми цветами, морила голодом и вгоняла ему под кожу раскалённое железо, то под ярким солнцем, проверяя, от чего же он скончается быстрее. Каждый раз, когда она его убивала, спрашивала глупости, сущие глупости, например, сколько ему лет или сколько мяса он съел за свою жизнь. Мясо Энму больше не ест, а свой возраст он, кажется, давно позабыл. Сейчас его ангел смерти дразнится, водя по коже самым кончиком лезвия скальпеля и проверяя реакцию. Когда она подходит опасно близко к сонной артерии, Энму щурится, пытаясь прочитать имя на бликующем от лампы бейджике. За столько встреч она так ему и не представилась. Кочо Шинобу, такое лёгкое, словно взмах крыльев мотылька, как и она сама, слетает у Энму с языка тихо. Под гипнотизирующим взглядом её больших глаз легче терпеть боль - Энму старательно себя в этом убеждает, пока холодный металл рассекает кожу, а пальцы в липковатых перчатках ‐ тянут её за края, отдирая от мяса. Он не помнит, может ли умереть от боли, но знает, что окончательно ‐ никогда. Шинобу опускает маску вниз, собирая её на подбородке "гармошкой", и кривит рот в улыбке. - Где я? - выталкивает Энму языком из рта, ловя секунды без боли. - Какой бы круг нараки ты предпочёл? - отвечает Шинобу вопросом на вопрос, пока ведёт скальпелем по горлу. Глубоко-глубоко в мозгу Энму что-то укалывает, что-то из далёкого прошлого, такое теперь неважное, но расставляющее всё на свои места. Он знал Кочо Шинобу, как это говорят, заочно, ещё когда она сама не ведала об его существовании. Она это видит: в расширившихся зрачках, быть может, или в коротких подёргиваниях искусанных губ, или в том, как он на неё смотрит. И усмехается. - А общество второй высшей плохо на тебе сказалось. Ты ведь от него обо мне услышал, правда? Наверняка не бредил так же сильно, как этот идиот после смерти, но испытал что-то, да? Точно. Вторая высшая. Доума, демон, который не был сильно в Энму заинтересован, но под протекцией которого хотелось строить свою в демонических лунах "карьеру". Про "бабочек" Доума рассказывал нечасто, но очень уж увлечённо.               Шинобу рассекает его, как покойника на вскрытии, кожу не сдирая полностью, словно разрывает упаковочную фольгу на, например, подарке. С неё, думает Энму, станется такое отношение к происходящему. - Из-за этого ублюдка я так и не смогла упокоиться, хотя мне и радостно осознавать, что в ад я попала не с ним. Остальные куски этой мозаики соединяются у Энму в мозгу быстро, и упомянутая нарака, и слова о смерти Доумы, и то, что собственное существование после "смерти" начинается заново, раз за разом. - Но, знаешь, - продолжает Шинобу, - быть инструментом правосудия в руках вселенной, на самом деле, не так уж и плохо - особенно, если речь идёт о том, чего я так долго хотела. Скальпель звенит о плитку, Шинобу наклоняется, берёт лицо Энму ладонями и шепчет, обжигая кожу своим дыханием: - Ты ведь станешь моим другом?