Палимпсест

      Момо всегда хотела спокойной жизни. Как находясь в мегаполисе, так и в Японии эпохи Тайсе.       Кавагути давно переросла возраст юношеского максимализма, поэтому узнав о своем предназначении лишь тяжко вздохнула, а когда мысли улеглись, заплакала. Со шмыганьем носа, с завываниями, с причитаниями и размазанными по лицу соплями. Все как полагается, в общем.       То, что на ее не самый воинственный клич отзовётся демон, она, честно говоря, не рассчитывала. В таком состоянии вообще сложно что-то рассчитать — Момо с трудом бы смогла ответить сколько будет два плюс два, не говоря уже о чем-то сложнее.       Но вслед за демонами как правило приходят и охотники.        Кавагути хотела было отблагодарить парня, спасшего ее, но видно не судьба — бедняжка свалилась в обморок, так и не успев вымолвить хоть слово.

***

      Девушка облизывает потрескавшиеся губы и дует на сложенные лодочкой у рта пересохшие руки в надежде хоть немного согреться. Лезущие в глаза пряди волос мешают, но она стоически продолжает заправлять их за ухо, но любому терпению приходит конец, поэтому когда волосы упали на лицо в очередной раз, почувствовав знакомое щекотание на щеке, Момо просто состригла их, аккуратно выудив катану. Основание клинка едва ли коснулось натянутых тонкими пальцами волос, как их концы остались в руке. Не очень ровно, не очень красиво, совсем не женственно, но справедливости ради, хуже выглядеть она уже не может.       У нее часто спрашивали почему она остановила выбор именно на этом ремесле, если можно так выразиться. И каждый кто об этом спрашивал получал свою версию.       Демоны убили ее мужа и двенадцать детей; она просто большой ценитель красоты и демоны своим далеко не эстетичным внешним видом убивают в ней чувство прекрасного (тогда она была ещё вполне ничего, поэтому такие высказывания из ее уст имели место быть).       Но самая любимая ее выдумка: сбежала из дома, потому что ее родители не разрешили ей быть вместе с ее сороколетней возлюбленной и когда Момо забежала с узелком с вещами, ее любовница была уже съедена. Любимая она потому что самые яркие реакции у людей возникают именно после прослушивания этой истории.       Момо вспоминает первый мир, но не свое родное Токио. Тот мир, в котором она носила цветастое хаори поверх форменной одежды. Тот мир, в котором ее волосы доходили до поясницы и никак не мешали бою. Тот мир, в котором она была на грани становления столпом (это даже смешно). Тот мир был просто другой версией ада. Более яркой, она не спорит. Но адом.       И в каждом аду, на каждой версии земного шара, существовала одна-единственная константа, утешительная в своей идиотской предсказуемости: во всех мирах Мудзан Кибуцуджи давал охотникам фору.       И проявлялось это в том, что из десяти своих полушарий мозга он, видимо, решил использовать четверть первого. Вкупе с высокомерием, которое пробивало все возможные и невозможные границы это создавало умопомрачительный коктейль.       Зачем вкладываться в долгосрочную стратегию, создание сети влияния если можно просто насильничать в темных переулках? Политические интриги? Зачем, когда есть метод «кнута», а пряника в принципе не существует в его парадигме мышления. Он был тем типом правителя, который, имея в руках золотой рудник, пытался завоевать мир, швыряясь в противников золотыми самородками и удивляясь, почему они не падают замертво.       В этом мире мало что поменялось, за исключением того, что здесь недалекость прародителя демонов была очевидна всем, а не только Момо.        В первом мире все больше напоминали кукол, следующих своему сценарию, которые просто не могли осознать масштаб проколов Кибуцуджи. И это сводило с ума.       Здесь же он ушел чуть дальше, но ненамного. Гад пробрался к элитам и через них навесил на корпус охотников клеймо террористической организации.       Отныне охотники больше не носили форму с ярким иероглифом на спине — ограничивались нестандартно завязанным поясом оби с вплетенным тонким шнуром «косихимо» нежно лилового цвета.

***

      Она медленно, словно боясь расплескать остатки тепла, отодвинула ладони от лица и обернулась. В просвете между деревьями стоял знакомый силуэт в половинчатом хаори.       — О, Томиока-сан, — её голос прозвучал хрипло, но в нём проскользнули знакомые нотки наигранной лёгкости. — Сколько лет, сколько зим.       Гию Томиока не ответил на приветствие. Его тёмный, невозмутимый взгляд скользнул по её фигуре и задержался на неестественно вывернутой ноге.       — И долго ты тут сидишь? — его голос был ровным, без упрёка или беспокойства.       — Ммм, часа два… Наверное, — она отвела взгляд, будто разглядывая узоры инея на ветвях.       На самом деле она сидела там с тех пор, как доползла сюда после стычки с тем демоном. С тех пор, как острая, рвущая боль в лодыжке заставила её рухнуть на мёрзлую землю. С тех пор, как она поняла, что идти не может и оставалось лишь ждать подмоги, которую должен будет позвать ее ворон, который уже успел куда-то смотаться. У крылатого напарника Кавагути был весьма скверный характер.       Томиока молча уставился на её ногу.              — Сломала? — спросил он без особого интереса.       — Нет, просто решила посидеть в живописном месте, — огрызнулась Момо. — А что, нельзя?       Он вздохнул. Такой же уставший, как будто он нёс на себе всё бремя глупости Корпуса Истребителей, включая её собственную.       — И что теперь? — спросила она, с надеждой глядя на него. — Понесёшь меня на руках, как принцессу?       — Нет, — ответил он. — Будешь прыгать на одной ноге. Я помогу.       — Замечательно, — фыркнула Момо. — Просто прекрасный план. А можно я просто тут останусь?       — Нет, — он уже подошёл и протянул руку. — Вставай. И перестань дуть на руки, от этого не станет теплее.       — Знаю, — пробормотала она, хватаясь за его плечо.       Во всех мирах у Кавагути отсутвовало такое понятие как «субординация». Почему-то особенно по отношению к Водному Столпу. И во всех мирах он был абсолютно не против.

***

      Она стоит на коленях, тяжело дыша. В руках тело Токито, еще теплое, но уже безжизненное. Успела выхватить его в последний момент, когда таинственная крепость уже рассыпалась в прах. Хоть так не дать исчезнуть бесследно, как будто его и не было.       Пальцы впиваются в его одежду, оставляя на ткани темные пятна от смеси крови и пыли. Воздух все еще пахнет гарью, но где-то в глубине сознания шевелится тихая уверенность: даже без неё Мудзан Кибуцуджи пал бы. Битва была бы выиграна без неё.       Она медленно проводит пальцами по его щеке, оставляя на коже след от грязи.

***

      Они сидели на скрипучем крыльце Дома Бабочек, спиной к стене. Между ними лежала деревянная плошка — кто-то из младших принес им ужин, но есть не хотелось.       Томиока левой рукой пытался свернуть тугой бинт на своем правом плече, где заканчивалась туго перебинтованная культя. Пальцы скользили, не слушаясь, и бинт снова выпал из ослабленной левой руки, шлепнувшись на пыльные доски крыльца.       — Дай, — Кавагути протянула свою левую руку, тоже перебинтованную, но хотя бы целую.       Он молча отдал бинт. Она зажала один конец зубами, другой рукой начала наматывать — медленно, с трудом, но увереннее, чем Томиока.       — Как будто ты всю жизнь это делала, — заметил он.       — Просто у меня пока две руки, — она туго затянула узел.       Гию ничего не ответил, глядя куда-то в сторону заходящего солнца. Воздух пах дымом и влажной землей.       — Что будешь делать? — спросила Момо, возвращая ему сверток.       — Не знаю. Может, научусь писать левой.       — Ты и правой-то не очень.       Уголок его губ дрогнул. Не улыбка, но почти.       — А ты?       Момо посмотрела на свою перебинтованную руку.       — Научусь завязывать узлы одной рукой. На всякий случай.       Он кивнул.       — Завтра, — сказал уже бывший, наверное, столп, поднимаясь, — покажешь, как ты это сделала.       — Ладно, — она осталась сидеть, глядя, как его фигура растворяется в сумерках. — Только не ной, если будет больно.

***

      Кавагути туго затянула резинку, чувствуя, как волосы послушно собираются в высокий хвост. Её пальцы на мгновение задержались на затылке — это простое действие всё ещё казалось странным после лет короткой стрижки. Она обняла родителей, прижавшись к отцовскому плечу и уткнувшись носом в материнскую блузку, всё в той же цветочной расцветке. Они замерлии их ладони неуверенно легли ей на спину.       — Всё, я побежала! — выдохнула она, выскальзывая за дверь, и тут же влетела в подругу.       — Миса-чан! — их сумки столкнулись, звякнув металлическими брелоками. — Прости, не заметила!       Они пошли, сплетясь руками, и Миса что-то оживлённо рассказывала о вчерашнем сериале. Воздух был свежим, пахло цветущей вишней и выхлопными газами, но вдруг Миса дернула ее за рукав:       — Смотри, вон старшеклассники. Кажется, они из той частной школы за станцией.       Момо подняла глаза. И мир замер.       Он стоял, прислонившись к фонарному столбу, закинув руку за голову, слушая разговор друзей, но не участвуя в нем.       Сердце будто бы замерло, а затем рванулось в бешеной пляске, требуя, чтобы она подошла, окликнула, дотронулась…       Вместо этого Кавагути резко развернулась на каблуках, так что юбка завихрилась вокруг коленей, и потянула за собой Мису.       — А ну пошли, — её собственный голос прозвучал чужим и слишком высоким. Она не оборачивалась, не замедляла шаг, лишь вцепилась в руку подруги и затараторила о предстоящих экзаменах, о сложной задаче по математике, о чём угодно.       Потому что это был не он.       Потому что ее Гию умер в 1926 году в возрасте двадцати пяти лет крепко сжимая ее покрытую шрамами руку.