Застрявший лифт.

Офисный воздух был густым от запаха старого кофе, свежей распечатки и едва уловимой усталости, которая всегда витала к четырем часам дня. Комната дизайнеров, обычно оживленная и шумная, потихоньку затихала, опустевшая после окончания планерки. Остались только они двое. Ванда Максимофф сидела за своим iMac, уставившись в экран с таким сосредоточенным видом, будто от этого зависели судьбы мира. Ее брови были слегка сведены, губы поджаты. Для Наташи Романофф, наблюдающей за ней украдкой из-за своего монитора, это выражение лица не сулило ничего хорошего. Оно всегда означало предельную концентрацию и… легкую неприязнь ко всему окружающему. «Наверное, опять недовольна моими правками», — пронеслось в голове у Наташи. Она сняла очки в тонкой металлической оправе и устало потерла переносицу, на которой остались два красных следка. Без них мир за окном тут же превратился в размытое пятно огней, а лицо Ванды и вовсе стало нечетким силуэтом. Глупость. Совершеннейшая глупость позволять себе эти мысли. Они работали в одной команде два года. Ванда была гениальным, блестящим дизайнером с безупречным чувством стиля, но замкнутой, как будто постоянно носящей невидимый панцирь. Наташа же славилась своей дотошностью и умением доводить проекты до совершенства, что часто означало бесконечные циклы правок и замечаний.очки были ее рабочим инструментом, щитом, за которым можно было спрятать слишком пристальный взгляд. Сейчас, снимая их, она чувствовала себя немного уязвимее. Она украдкой снова надела очки, и мир вернул резкость. Ванда откинулась на спинку кресла, запустив пальцы в темные волосы с пробивающейся прядью неестественного, но странно идущего ей алого цвета. Свет настольной лампы выхватывал из полумрака ее острый подбородок и тени под глазами. Она выглядела уставшей. «Предложить помочь?» — подумала Наташа, но тут же отмела эту мысль. Ванда никогда не просила о помощи. Она предпочитала разбираться со всем в одиночку. Вместо этого Наташа потянулась к своей кружке и сделала глоток остывшего чая. Время текло медленно, как патока. За окном дневной свет постепенно сменялся оранжевыми отсветами заката, а затем и глубокими синими сумерками. Офис погружался в тишину, нарушаемую лишь равномерным гулом системного блока и редким щелчком мыши Ванды. Наташа закончила свой слайд-колоду и отправила ее на проверку, но не решалась уйти. Она снова сняла очки, тщательно протерев линзы мягкой тряпочкой, которую всегда носила с собой. Этот ритуал помогал собраться с мыслями. Оставлять Ванду одну здесь, в почти темном офисе, казалось… неправильным. Хотя, конечно, у Ванды были свои ключи, и она была взрослой женщиной, способной о себе позаботиться. Это Наташа понимала разумом. Но сердце — а точнее, та самая глупая, необъяснимая симпатия, которую она годами прятала где-то глубоко внутри, — упрямо твердило иное. — Романофф, ты еще здесь? Голос Ванды, немного хриплый от долгого молчания, заставил Наташу вздрогнуть. Она быстро надела очки, и мир, включая Ванду, смотрящую на нее через полумрак, снова стал четким. В оправе ее глаза казались еще больше, а выражение — более открытым, чем она бы хотела. — Да, — Наташа постаралась, чтобы ее голос прозвучал ровно и деловито. Она поправила дужку очков, нервный жест, который всегда ее выдавал. — Заканчиваю. А ты? Ванда тяжело вздохнула и снова повернулась к экрану. — Этот шрифт меня скоро добьет. Еще пару минут. В ее тоне не было ни раздражения, ни дружелюбия. Просто констатация факта. Но для Наташи и это было лучше, чем полное игнорирование. — Понимаю, — тихо сказала она, хотя и хотела сказать что-то еще. Что-то ободряющее. Но слова застревали в горле. Она снова взялась за мышь, делая вид, что проверяет почту, просто чтобы чем-то занять руки. Чтобы не выдать того, что на самом деле происходило у нее внутри: тихого, почти болезненного трепета от осознания, что они здесь одни, в этом большом пустом пространстве, залитом лунным светом и мерцанием мониторов. И пока Ванда сражалась со шрифтами, Наташа вела свою собственную, безмолвную битву — с надеждой, которая, как она знала, скорее всего, так и останется притаившейся в полумраке ночного офиса, за стеклами ее очков. Тишина в опустевшем офисе стала почти осязаемой. Последний сотрудник из отдела маркетинги помахал им на прощание еще час назад, и с тех пор пространство заполнял только ровный гул серверов и редкие щелчки клавиатуры Ванды. Наташа уже закончила свою работу, но, как завороженная, не могла заставить себя уйти. Она сидела, бесцельно листая ленту в соцсетях, краем глаза наблюдая, как Ванда хмурится на свой монитор. Внезапно Ванда резко откинулась на спинку кресла, и ее кресло громко скрипнуло, нарушая тишину. — Наташа, можно минутку? Голос у нее был напряженный. Наташа насторожилась, сняв очки. — Конечно. Что случилось? — Вот этот блок, — Ванда щелкнула мышью, и на большой монитор Наташи через систему обмена файлами вывелась макетная сетка. — Ты здесь использовала три разных оттенка серого, и они конфликтуют. И выравнивание по сетке плавает. Мне придется переделывать это с нуля, иначе Тони просто не примет. Критика была резкой, прямой и по делу. И от этого она жгла еще сильнее. Наташа почувствовала, как по щекам разливается краска. Она снова надела очки, будто пытаясь найти защиту за их стеклами. — Я… Я проверяла по гайдлайну. Оттенки из утвержденной палитры, — тихо возразила она, ненавидя себя за эту подобострастную нотку в голосе. — Палитра палитрой, но здесь они не работают! Блять.— Ванда резко провела рукой по волосам. — Это выглядит неряшливо. Я думала,ты более внимательна к деталям. Эти слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые. Наташа опустила взгляд, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Все, о чем она подозревала, оказалось правдой. Ванда действительно считала ее некомпетентной. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и потянулась за сумкой, чтобы собраться. Она застегивала молнию на планшете, но вдруг услышала тихий, сдавленный вздох. — Наташа. Наташа замерла, не поднимая глаз. — Послушай, я... — Ванда замолчала, и в тишине было слышно, как она с усилием выдыхает. — Прости. Это было... это было неуместно. Я не это имела в виду. Наташа медленно подняла на нее взгляд. Ванда не смотрела на нее, уставившись в свой монитор, ее пальцы сжимали край стола, костяшки побелели. — Ты была права насчет гайдлайна, — продолжила Ванда, и ее голос наконец потерял металлические нотки, став просто усталым. — Просто... у меня сегодня был хуевый день. Этот проект, постоянные правки заказчика... Я сорвалась на тебе. Твоя работа, в целом, безупречна, как всегда. Просто... прости за агрессию. Она рискнула посмотреть на Наташу, и в ее глазах, обычно таких уверенных и острых, читалось искреннее раскаяние и та самая усталость, что копилась неделями. Наташа почувствовала, как камень с ее души свалился, оставив после себя странную, щемящую нежность. Она не ненавидела ее. Она просто была измотана. — Ничего страшного, — тихо сказала Наташа, и на этот раз ее голос не дрогнул. — Я понимаю. Мы все устали. Она оставила сумку на столе. Уходить сейчас, после этой искренности, казалось бегством. — Спасибо, — Ванда слабо улыбнулась, и это было так непривычно и так ценно. — Давай завтра свежим взглядом вместе посмотрим. А сегодня... сегодня, наверное, пора закругляться. — Согласна, — Наташа ответила ей легкой, почти неуловимой улыбкой. И в этот момент, когда флуоресцентные лампы над их столами выключились, перейдя в ночной режим, и их окутал мягкий свет настольных ламп, одиночество в большом офисе перестало быть таким давящим. Оно стало тихим, общим. И Наташа позволила себе надеяться, что между ними что-то едва уловимое все же изменилось. Слова Ванды и ее извинения повисли в воздухе, создав новое, хрупкое равновесие. Но Наташа понимала, что ее собственные нервы на пределе. Оставаться здесь дольше, под приглушенным светом ламп, в этом внезапно ставшем таким тесным офисе, было опасно. Она могла сказать что-то лишнее, выдать взглядом то, что тщательно скрывала все эти месяцы. — Ладно, мне правда пора, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал естественно, и поднялась, закидывая сумку на плечо. — Завтра все исправим. Хорошей ночи, Ванда. — Спокойной ночи, Наталья — та ответила, все еще не отрываясь от экрана, но ее поза казалась менее напряженной. Наташа быстрыми шагами вышла в коридор, сердце бешено колотилось. Она почти побежала к лифтам, с облегчением нажав кнопку вызова. Несколько секунд она стояла в полной тишине, прислушиваясь, не раздадутся ли шаги сзади. Ничего. Выдох. Она ушла первой, все получилось. Но едва лифт издал мягкий щелчок, сигнализируя о прибытии, как позади нее послышались быстрые, уверенные шаги. Наташа невольно обернулась и увидела Ванду, на ходу натягивающую косуху и сжимающую в руке ключи. — Кажется, я тоже созрела, — коротко бросила Ванда, подходя к другой двери лифта. Ледяной комок снова сдавил грудь Наташи. «Идеально. Просто великолепно». Двери лифта разъехались с тихим шипением. Они вошли внутрь, и Наташа инстинктивно прижалась к дальней стенке, делая вид, что копается в сумке. Ванда прислонилась к поручню напротив, уставившись в пол. Воздух в кабине стал густым от невысказанного. — Завтра, кстати, привезут новые образцы тканей для проекта «Джарвиз», — первая нарушила молчание Ванда, глядя куда-то мимо Наташи. — А, да? — Наташа подняла на нее взгляд. — Надеюсь, на этот раз синий будет того оттенка, что мы заказывали, а не ядовито-электрический. Уголки губ Ванды дрогнули в подобии улыбки. — Дай бог. А то в прошлый раз я думала, что ослепну. Неловкая пауза снова опустилась между ними, но теперь в ней был намек на что-то общее, на совместное преодоление рабочих абсурдов. И тут лифт с глухим скрежетом, больше похожим на стон, резко дернулся и замер. Свет на мгновение мигнул, а затем погас, сменившись тусклым аварийным освещением, которое отбрасывало на их лица причудливые желтоватые тени. Наташа инстинктивно вжалась в стену, широко раскрыв глаза. — Что это было? Ванда уже нажала кнопку своего этажа, затем кнопку «Открыть двери». Ничего не произошло. Она с силой ударила ладонью по панели с кнопками. — Да блять. Она достала телефон. На экране гордая надпись «Нет службы». — У тебя ловит? Наташа, с замирающим сердцем, проверила свой. Та же история. Они были в ловушке. Сначала Ванда просто тяжело дышала, уставившись в панель управления. Но потом ее молчаливая ярость, копившаяся весь день, нашла наконец выход. Она с силой пнула дверь лифта, и металлический лязг оглушительно прокатился по маленькой кабине. — Да что за хуйня?! — ее голос, громкий и резкий, заставил Наташу вздрогнуть. — Реально нахуй?! Сегодняшний день просто решил не заканчиваться, а превратиться в бесконечный пиздец! Она отвернулась, сжав кулаки, и Наташа увидела, как напряжены ее плечи. — Ванда, успокойся, — тихо сказала Наташа. — Сработает аварийная сигнализация. — Ага, конечно! — фыркнула Ванда, поворачиваясь к ней. Ее глаза горели в полумраке. — Ты знаешь, сколько раз я писала службе эксплуатации про этот хлипкий гроб? Месяц назад! Они прислали своего «специалиста», который что-то там постучал и сказал «все в норме». Норме! — она снова ударила ладонью по стене, но на этот раз слабее, с ощущением бессилия. — Я ненавижу эту показуху. Ненавижу, когда проблемы игнорируют, пока они не обрушатся на голову. Как с этим проклятым проектом «Джарвиз», как с этим лифтом, как со всем в этой жизни! Она говорила не только о лифте, это было очевидно. Она выплескивала всю накопленную усталость, разочарование и злость. Она снова была той резкой, неприступной Вандой, но теперь Наташа видела, что стоит за этой броней — не неприязнь к ней лично, а кипящее отчаяние. Ванда провела рукой по лицу, смазав алую прядь волос. — Прости, — выдохнула она, и гнев в ее голосе сменился изнеможением. — Просто... я не могу больше сегодня. Никаких сил. А тут еще это. Она медленно, почти обреченно, опустилась на пол, прислонившись спиной к стене, и закрыла глаза. Ее гнев испарился так же быстро, как и возник, оставив после себя лишь горький осадок и тишину, которую теперь нарушало лишь ее тяжелое дыхание. Наташа смотрела на нее, и ее собственный страх отступил, сменившись острым, щемящим желанием помочь. Подойти. Прикоснуться. Сказать, что все будет хорошо. Но она не могла. Она могла только стоять в противоположном конце их металлической тюрьмы, понимая, что стала свидетелем чего-то настоящего, того, что Ванда тщательно скрывала ото всех. И в этом невольном откровении была странная, тревожная близость. Гнев Ванды растворился, оставив после себя лишь горькую усталость. Она сидела на полу, прислонившись головой к холодной металлической стене, глаза закрыты. Вид ее сломленного бессилия был хуже, чем любая вспышка ярости. И Наташа, отбросив осторожность, сделала маленький шаг вперед. — Эй, — тихо сказала она. — Послушай... Мы уже пережили сегодня кризис со шрифтами и твой гнев по поводу моих серых оттенков. С этим лифтом мы тоже справимся. Ванда не открывала глаз, лишь уголок ее рта дрогнул. — Просто у меня кончились силы на борьбу с неодушевленными предметами. Особенно с такими тупыми. — Я знаю, — Наташа осторожно опустилась на корточки напротив, чтобы не казаться стоящей над ней. — Но... ты не одна. Мы в этой ебаной ситуации вместе. И... — она замолчала, подбирая слова, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — И мне всегда казалось, что ты можешь справиться с чем угодно. Даже с самым упрямым лифтом на свете. Она произнесла это последнее предложение с такой теплотой и искренностью, что сама испугалась. Слишком лично. Слишком открыто. Ванда медленно открыла глаза и посмотрела на нее. В тусклом свете ее взгляд было трудно прочитать — усталое любопытство? Непонимание? Наташа почувствовала, как по щекам разливается краска, и поспешно отвела взгляд, делая вид, что поправляет дужку очков. — Я просто к тому, что... мы команда, — поспешно добавила она, пытаясь все свести к безопасному, рабочему знаменателю. — И... вдвоем точно справимся. Ванда смотрела на нее еще несколько секунд, а затем ее плечи слегка расслабились. — Команда, — тихо повторила она, и в ее голосе не было прежней колкости. — Да, пожалуй. Казалось, она не уловила подтекст, приняв слова за обычную поддержку коллеги. Облегчение и легкое разочарование смешались в Наташе в странный коктейль. Ванда вздохнула и с усилием поднялась. — Ладно, хватит раскисать. Надо сделать что-то дельное. Она подошла к панели управления и нашла маленькую, почти незаметную кнопку с изображением звонка. Нажала. Сначала была лишь тишина, а затем раздался треск и голос диспетчера, прозвучавший как божья благодать: — Аварийная служба, слушаю вас. — Мы застряли в лифте в бизнес-центре, между этажами, — четко сказала Ванда, внезапно снова собранная и деловая. — Понимаем. Видим вашу кабину в системе. У нас небольшая проблема с подачей питания на серверную стойку. Инженеры уже выехали, но пробка... Расчетное время решения вопроса — около часа. Вам нужна медицинская помощь? — Нет, — Ванда перевела взгляд на Наташу, та отрицательно покачала головой. — Все в порядке. Ждем. — Постараемся ускориться. Держитесь. Связь прервалась. В кабине снова воцарилась тишина, но теперь она была другой. Напряженной, но не безысходной. — Час, — произнесла Ванда, и в ее голосе внезапно появились новые, игривые нотки. Она облокотилась о поручень, изучая Наташу с новым любопытством. — Целый час. В этой тесной металлической коробке. С тобой. Прошло пару минут тишины и тут Ванда привстала. Она нервно хихикнула, но в этом звуке теперь слышалась не тревога, а растущее понимание и легкая издёвка. — Знаешь, я тут кое-что осознала, — Ванда скрестила руки на груди, и на ее губах играла едва заметная улыбка. — Я всегда думала, что ты засиживаешься на работе потому, что ты... ну, немного зануда. Перфекционистка до кончиков пальцев. Наташа почувствовала, как кровь приливает к щекам. Она инстинктивно потянулась к дужке очков. — Но сейчас, — Ванда продолжила, ее голос стал тише, интимнее, — все пазлы вдруг сложились. Ты не просто засиживаешься. Ты ждешь, пока уйду я. Как сегодня. Ты пыталась сбежать первой, но не вышло. Судьба, видимо, решила подыграть мне. Она сделала паузу, давая словам проникнуть поглубже. — А еще... — Ванда притворно задумалась, прищурившись. — Я тут как-то раз выложила старое фото. С пляжа. В том самом черном бикини. И знаешь, что самое интересное? Наташа замерла, сердце ушло в пятки. — Я успела увидеть уведомление о твоем лайке, — Ванда выдохнула эти слова с притворным изумлением, как будто делая научное открытие. — Он исчез через секунду. Словно призрак. Как будто кто-то испугался, что его поймают с поличным. Она оттолкнулась от поручня и сделала небольшой шаг вперед, сокращая дистанцию. Ее улыбка стала шире, откровенно дразнящей. — И таких «призрачных» лайков, Наташ, было несколько. Ты, можно сказать, серийный преступник. Пойманная на горячем. Наташа пыталась что-то сказать, но могла только бессвязно бормотать, чувствуя, как горит не только лицо, но и шея. — Так что это было? — Ванда наклонила голову набок, ее взгляд был живым и насмешливым. — Внезапный порыв? Или... тщательно спланированная операция по скрытому выражению симпатии, которая провалилась из-за проклятого лифта? Она стояла так близко, что Наташа чувствовала исходящее от нее тепло. Весь ее соблазнительный, невыносимый флирт был построен на том, что она теперь знала. И в этом знании была не злость, а любопытство и смутная ответная игра. Ванда наблюдала, как Наташа краснеет, и ее улыбка становилась все шире и увереннее. Она сделала еще один шаг, почти полностью сократив дистанцию между ними. Теперь их разделяли сантиметры. Наташа стояла, вжавшись в стену лифта, не в силах пошевелиться, ее взгляд был полным паники и ошеломления. — Что, кошка язык проглотила, Романофф? — Ванда мягко, почти невесомо, коснулась кончиком пальца дужки ее очков. — А я-то думала, ты всегда контролируешь каждое слово. Наташа лишь сглотнула, чувствуя, как дрожат ее руки. Мозг отказывался генерировать хоть сколько-нибудь связный ответ. — Мне начинает нравиться эта картина, — продолжила Ванда, ее голос стал низким, вкрадчивым. Она перевела взгляд с очков на ее глаза, потом на губы. — Тихая, собранная Наташа Романофф, которая теряет дар речи из-за простого вопроса о лайках в соцсетях. Это просто... очаровательно. Она позволила пальцу скользнуть с дужки очков на ее щеку, едва касаясь кожи. Наташа вздрогнула, как от удара током. — Я сейчас задам тебя всего один вопрос, — прошептала Ванда, наклоняясь так близко, что их лбы почти соприкоснулись. Ее дыхание было теплым на губах Наташи. — И я хочу честный ответ. Она сделала драматическую паузу, наслаждаясь моментом. — Скажи, как часто ты обо мне думаешь? Этот вопрос повис в воздухе, громоподобный и неотвратимый. Он был настолько прямым, настолько интимным, что выбил из Наташи последние остатки самообладания. Все ее тайны, все украдкой брошенные взгляды, все случайные «совпадения» в коридоре — все это было сметено одним простым предложением. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла издать ни звука. Ее разум лихорадочно искал любое правдоподобное опровержение, но нашел лишь оглушительную, сокрушительную правду. Ванда не отводила взгляда, и в ее глазах читалось не только торжество, но и неподдельное, жгучее любопытство. Она знала, что попала в самую точку. И теперь ей нужен был ответ. Ванда не отводила взгляда, наблюдая, как смешательство на лице Наташи сменяется паникой, а затем чем-то более глубоким — смущением, которое окрашивает ее шею и уши в нежный розовый цвет. Ее молчание было красноречивее любых слов. — Ничего не говоришь? — Ванда прошептала, ее губы оказались в сантиметре от уха Наташи. Она чувствовала, как та вздрагивает от каждого ее выдоха. — Хорошо. Тогда, может, я сама догадаюсь. Она медленно отвела руку, позволив кончикам пальцев скользнуть по ее щеке к подбородку, едва касаясь кожи. — Может... может тебе нравится это? — ее голос был низким, бархатным, полным намеков. — А, Наташ? Это волнение, эта паника... Эта маленькая тайна, которая теперь не совсем тайна. Наташа зажмурилась, словно пытаясь спрятаться, но ее тело, застывшее в ожидании, выдавало ее с головой. — Кто знает... — Ванда продолжила, ее губы изогнулись в порочную улыбку. Она наклонилась еще ближе, так что ее слова стали всего лишь теплым шепотом, плывущим в пространстве между ними. — Может, ты думаешь обо мне в душевой... Или лежишь без сна перед сном, представляя... разные вещи. Она почувствовала, как Наташа резко, сдавленно вздохнула. Это был звук полного поражения. Ее защита была разрушена, ее секрет — выставлен на свет тусклого аварийного освещения. Ванда наконец отступила на шаг, давая Наташе возможность дышать, но ее взгляд по-прежнему держал ее в плену. В ее глазах читалось торжество, смешанное с внезапной серьезностью. — Что же, — тихо сказала Ванда, все еще глядя на нее. — Похоже, у нас есть о чем поговорить, пока мы здесь. Целый час. Мгновение они просто смотрели друг на друга в тусклом свете. Воздух был густым от невысказанного, от напряжения, которое достигло своего пика. Стыд, смущение, паника — все это бушевало в Наташе, но сквозь этот хауз пробивалось иное, острое и пьянящее — облегчение от того, что правда наконец вышла наружу. Ванда видела эту внутреннюю борьбу. Ее насмешливый тон растаял, сменившись чем-то более серьезным, более настоящим. Ее взгляд смягчился, но в нем по-прежнему горела та самая искра, что зажглась с момента ее догадки. Она не стала больше говорить. Не стала дразнить. Она просто медленно, почти вопросительно, протянула вперед руку ладонью вверх. Ее голос прозвучал тихо, но с такой неоспоримой уверенностью, что не оставалось места для сомнений. — Иди ко мне. И Наташа перестала сопротивляться. Ее ноги сами понесли ее вперед, будто Ванда была ее единственным магнитным полюсом. Она вложила свою дрожащую руку в ее твердую ладонь. В тот миг, как их пальцы сплелись, что-то щелкнуло. Ванда потянула ее к себе, и расстояние между ними исчезло. Одна рука Ванды крепко обвила ее талию, прижимая к себе, а другая коснулась ее щеки, нежно заставляя поднять голову. Их губы встретились. Первый поцелуй был нерешительным, вопросительным, сладким отголоском летевших лет. В нем был вкус стеснения Наташи и терпения Ванды. Но он длился всего мгновение. Второй поцелуй был уже совсем другим. Ванда глубже наклонила голову, ее губы стали более уверенными, настойчивыми. Это был поцелуй, который не спрашивал, а утверждал. Который говорил: «Я знаю. Я всегда знала». Наташа ответила ей с такой стремительной страстью, что сама удивилась. Ее руки поднялись, запутались в темных волосах Ванды с алой прядью, притягивая ее ближе, еще ближе, словно пытаясь стереть и без того несуществующую дистанцию. Они целовались долго, забыв о времени, о застрявшем лифте, о прошедшем дне. Мир сузился до точки соприкосновения губ, до вкуса кофе и чего-то неуловимо-сладкого, до запаха духов Ванды и ее собственного учащенного дыхания. Это был поцелуй, в котором растворялись все «что, если» и «почему», уступая место единственному, оглушительному «да». Их поцелуй, уже страстный и уверенный, перешел на новый уровень. Когда губы Ванды снова нашли ее, в них появилась новая, влажная теплота. Она медленно, почти нежно, провела кончиком языка по линии губ Наташи, прося разрешения войти. И Наташа, сдавшись полностью, приоткрыла рот в немом согласии. Мир сузился до этого влажного тепла, до пьянящего смешения дыхания. Ванда исследовала ее, вкушала ее, с упоением первооткрывателя. Ее руки, до этого лежавшие на талии, пришли в движение. Пальцы скользнули по тонкой ткани рубашки, ощупывая каждый изгиб, каждую напряженную мышцу спины. Она задержалась на пряжке ремня, затем медленно двинулась вверх, к ребрам, заставляя Наташу вздрагивать от каждого прикосновения. Ванда оторвалась от ее губ, ее дыхание было горячим и прерывистым. Она прижалась губами к ее виску, затем к мочке уха. Наташа услышала ее низкий, с хрипотцой шепот, который проник глубже любого крика: — Мечтала об этом, да? — ее губы коснулись раковины уха, а язык обрисовал его контур. — Сидя за своим столом, бросая на меня эти воровские взгляды из-под очков... Мечтала об этом? Ее руки снова задвигались под рубашкой, касаясь теперь голой кожи. Наташа, задыхаясь, могла лишь бессильно кивнуть, ее пальцы впились в плечи Ванды, удерживая ее, боясь, что это видение вот-вот исчезнет. — Отвечай мне, — настаивала Ванда, кусая ее мочку уха уже чуть ощутимее. — Угу... — вырвалось у Наташи сдавленным, хриплым стоном. — Блин… Это признание, вырванное из самой глубины ее души, казалось, развязало Ванде руки. Она снова захватила ее губы в поцелуй, уже не сдерживая себя, а ее ладони уверенно скользнули под тканью рубашки, прижимая Наташу к холодной металлической стене лифта, зажав ее между холодом стали и огнем своего тела. Гул застрявшей кабины теперь сливался с гулом в их крови, и ничто другое не имело значения. Это было не резкое движение, а медленное, полное осознанного намерения. Ее пальцы, лишь секунду назад ласкавшие кожу под тканью, скользнули к пуговицам рубашки. Одна. Металлическая пуговица с тихим щелчком вышла из петли, открывая узкую полоску кожи у основания горла. Вторая. Теперь взору открылась ключица, хрупкая и резко очерченная в тусклом свете. Дыхание Наташи перехватило. Холодный воздух кабины коснулся обнаженной кожи, заставив ее покрыться мурашками, но жар, исходящий от Ванды, был в тысячу раз сильнее. Ее собственные руки бессильно повисли на плечах Ванды, она могла только наблюдать, как та, не отрывая от нее темных, горящих глаз, продолжает свое медленное шествие вниз. Третья пуговица. Ткань мягко разошлась, открывая кружевной край бюстгальтера и учащенно вздымающуюся грудь. Ванда не стала расстегивать дальше. Ее ладонь легла на обнаженную кожу, чуть выше линии белья, и Наташа вздрогнула от этого влажного, интимного жара. Ее кожа горела под этим прикосновением, каждый нерв пел. — Такая красивая, — прошептала Ванда, ее голос был хриплым от желания. Ее большой палец нежно провел по ключице, заставив Наташу выгнуться в ее руках. — И вся моя. В этой дурацкой ловушке. Она снова захватила ее губы в поцелуй, еще более глубокий и властный, а ее рука под рубашкой легла на ее спину, прижимая так, что Наташа почувствовала каждую пуговицу на своей собственной одежде как камень, вдавливаемый в кожу. Это было одновременно и невыносимо, и блаженно — быть пойманной, раскрытой и желанной в этом маленьком мире, состоящем из четырех стен и одного-единственного человека. Движения Ванды были властными, но теперь в них сквозила не грубая требовательность, а сконцентрированная точность. Ее рука под юбкой нашла то, что искала, и Наташа резко, сдавленно вдохнула, когда пальцы Ванды отодвинули шелк ее нижнего белья в сторону. — Тише, тише, — прошептала Ванда, прижимаясь лбом к ее виску, ее дыхание было горячим на ее коже. — Я знаю. Два ее пальца вошли в нее не резко, а уверенно и глубоко, заполняя ее с той самой невыносимой, желанной полнотой. Наташа издала длинный, дрожащий выдох, ее тело инстинктивно выгнулось, ища большего контакта. И тогда ее губы, сами по себе, начали шептать одно-единственное слово, срывающееся на каждом входящем движении: — Ванда... — это был едва слышный, прерывистый стон, полный благоговения и нужды. — Ванда... Она слышала свое имя, словно молитву, и это, казалось, придавало ее пальцам новую, более сосредоточенную нежность. Она двигалась внутри нее с медленной, неумолимой интенсивностью, находя ритм, который заставлял Наташу терять рассудок. — Вот так, — сама Ванда дышала тяжело, ее губы коснулись влажной кожи шеи Наташи. — Вот так. Я чувствую, как ты вся дрожишь. Как сжимаешь меня. — Ванда... — снова простонала Наташа, ее пальцы впились в ткань пиджака на плечах Ванды. Она была на грани, ее тело напряглось как струна, но она держалась, не позволяя себе сорваться, продлевая это сладкое, невыносимое напряжение. — Еще нет, — прошептала Ванда, словно читая ее мысли. Ее движения стали чуть медленнее, глубже, заставляя Наташу чувствовать каждый миллиметр. — Не сейчас. Дай мне насладиться тобой подольше. Она смотрела на ее лицо, на полуоткрытые губы, на стекла очков, запотевшие от дыхания, и ее собственное сердце колотилось в унисон с бешеным пульсом Наташи. Они были в ловушке не только в лифте, но и в этом моменте, в этом нарастающем вихре, где время потеряло всякий смысл, а существовали только они, их сбивчивое дыхание и тихие, срывающиеся стоны ее имени. Ванда чувствовала, как все тело Наташи напряглось, приближаясь к краю. Ее собственное дыхание срывалось, но она замедлила ритм своих пальцев, движущихся внутри с влажной, неумолимой нежностью. — Еще нет, — выдохнула она, губы ее касались мочки уха Наташи. — Ты так крепко меня держишь... Будто боишься, что я исчезну. — Ванда... — ее имя снова сорвалось с губ Наташи, на этот раз как мольба, полная отчаяния и наслаждения. — Я здесь, — шептала Ванда, ускоряя движения на один точный, глубокий толчок, заставляя Наташу вздрогнуть. — Вся твоя. Чувствуешь? Чувствуешь, как ты меня принимаешь? Она изменила угол, и ее большой палец нашел ту самую чувствительную точку снаружи, начав мелкие, круговые движения. Наташа вскрикнула, ее бедра затрепетали. — Ты вся горишь, — голос Ванды был низким и хриплым, полным восхищения. — Вся отдаешься мне. Ее пальцы продолжали свой неумолимый танец внутри, глубоко и влажно, а слова текли прямо в сознание Наташи, смешиваясь с физическим ощущением. — Скажи мне, что тебе нравится, — настаивала она, но уже без прежней резкости, скорее с желанием услышать подтверждение. — Скажи, Наташ. — Да... — выдохнула та, почти рыдая от переполнявших ее чувств. — Мне нравится... Боже, как же... — Тогда расслабься,  — И позволь себе почувствовать. Вся эта влага, весь этот жар... это все для меня. И я не отпущу тебя, пока не узнаю каждую твою дрожь. Она снова ускорила ритм, уже не сдерживаясь, ведя ее к пику с уверенностью хозяйки, знающей каждую струну ее тела. И Наташа, наконец, перестала сопротивляться, позволив волне накрыть себя с головой, ее тихий, сдавленный стон растворился в поцелуе Ванды, которая продолжала шептать ей на ухо что-то нежное и грязное. Их пьянящий мир рухнул в одно мгновение. Где-то сверху, сквозь толщу металла, донесся приглушенный, но отчетливый стук. Голос, мужской и озабоченный, прозвучал как ушат ледяной воды: — Эй там внутри! Все в порядке? Вызывали службу? Наташа замерла, ее тело напряглось в объятиях Ванды, глаза широко распахнулись от паники. Но Ванда... Ванда не остановилась. Ее пальцы внутри Наташи лишь на мгновение замедлили свой влажный, мерный ход, а затем продолжили свое дело с прежней, даже более настойчивой интенсивностью. — Все в порядке! — крикнула Ванда в сторону двери, и ее голос прозвучал на удивление ровно и спокойно, с легкой, наигранной усталостью. Лишь легкая хрипотца выдавала напряжение. — Спасибо, мы в курсе! Ждем! В тот же миг она прижалась губами к шее Наташи, заглушая ее сдавленный, прерывистый стон. Ее бедра, все так же зажатые между телом Ванды и стеной, непроизвольно дернулись, отвечая на каждое движение ее пальцев. Сверху что-то пробурчали в ответ, и шаги начали удаляться. — Ушел, — выдохнула Ванда прямо в ее кожу, и ее пальцы ускорились, становясь глубже, увереннее. Ее свободная рука плотнее прижала Наташу к себе. — Слышишь? Никого нет. Только я. И только ты. Наташа, обессиленная, сгорающая от стыда и невыносимого возбуждения, не могла сопротивляться. Ее тихие стоны, смешанные с ее именем, снова стали вырываться наружу, теперь уже ничем не сдерживаемые. Осознание того, что всего в метре от них кто-то был, а они продолжали это, делало каждое прикосновение в тысячу раз острее. Ванда вела ее к краю с безжалостным терпением, ее голос был горячим шепотом в ухо: — Вот так... Кончай для меня. Пока все там думают, что мы просто ждем.  И Наташа, сдавшись на милость победителю, с тихим, надрывным стоном обронила голову на ее плечо, ее тело затрепетало в финальных судорогах, в то время как пальцы Ванды внутри нее мягко продлевали спазмы, выжимая последние капли наслаждения. Они стояли так еще несколько мгновений, тяжело дыша, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Мир снова сузился до размеров лифта, но теперь он был наполнен новой, опасной и пьянящей тайной. Спустя еще несколько томительных минут, заполненных лишь их тяжелым дыханием и тихим шуршанием одежды, которые они пытались привести в порядок, лифт с мягким щелчком и ровным гухом заработал. Свет снова залил кабину, уже обычный, яркий, безжалостно выставляющий напоказ их раскрасневшиеся лица и помятые блузки. Двери разъехались, и на пороге стоял тот самый рабочий в комбинезоне, с гаечным ключом в руке. — Ну что, живые? — весело спросил он, оглядывая их. Его взгляд задержался на Наташе, которая все еще пыталась отдышаться, опираясь о поручень. Ее руки слегка дрожали, волосы выбились из аккуратной прически, а губы были припухшими. — Девушка, с вами все в порядке? Вы выглядите... не очень. Ванда шагнула вперед, легким движением частично заслонив Наташу от его взгляда. Ее собственная рубашка была расстегнута на одну пуговицу больше, чем нужно, но она держалась с невозмутимым спокойствием. — Все в порядке, — ее голос прозвучал ровно и убедительно. Она обернулась, бросив на Наташу быстрый, полный скрытого смысла взгляд, и легонько потянула ее за локоть, выводя из лифта. — Она просто перенервничала. И устала. Долгий день. Рабочий, казалось, купился на это объяснение. Он пожал плечами. — Понимаю. Лифты — та еще штука, нервы треплют изрядно. Главное, что живы-здоровы. Ванда лишь кивнула, продолжая вести Наташу по коридору к выходу. Ее рука была твердой и уверенной на ее локте. Когда они оказались в безлюдном вестибюле, залитом холодным светом ночных ламп, Ванда наконец остановилась и повернулась к Наташе. -Не опаздывай завтра,ладно?