Слово, которого нет

      “Ssinssrigg, — думает Закнафейн, когда ведёт ладонью вдоль по гладкому тёмному боку Джарлаксла. — Вот оно.”       Джарлаксл нежится после секса, наслаждается каждой секундой прикосновений, смотрит на него из-под ресниц, пряча улыбку в линии своего плеча. Он изгибается под крепкой уверенной ладонью, тянется от кончиков пальцев ног до кистей, усыпанных перстнями, с тонко позвякивающими браслетами.       Закнафейн не может оторвать руки, для него выпустить талию друга — словно выронить скимитар в бою, невозможно.       Ещё секунда, ещё, и мозолистые подушечки пальцев скользнут по выемке у самого бедра, скроются в паху, чуть приподнимут мягкий ствол. Ещё немного, и Джарлаксл застонет глубоко, твердея под жёсткими пальцами.       Закнафейн задерживает дыхание от этого стона. Кажется, сердце стучит в груди в унисон притоку крови, который он ощущает под тёмной гладкой кожей, поднимая глаза и встречаясь с поблёскивающим взглядом под белыми стрелками ресниц. Джарлаксл неторопливо, почти лениво опускает руку, но его длинные пальцы ловко проводят под головкой и по стволу Зака.       Ток крови усиливается, стучит уже в висках, и тяжёлое дыхание теряется за ним, тает где-то на краю сознания, пока они чувствуют друг друга в руках. Закнафейн уже не знает, чьё сердце громче. Кажется, они мерно и созвучно бьются, будто одно на двоих.       Тяжёлое, жадное, тёмно-алое словно кровь, желание накрывает его с головой — и он утонет в нём весь, они оба утонут. Вдвоём, без остатка, с головой.       Одну каплю этого желания он оставит для Мэлис, чтобы думать о сильных изгибах другого тела, когда снова вынужден будет в неё входить.       Всё бездонное подземное озеро этого чувства, всю его влажную тьму, оглушающую плотность, обжигающую плоть и разум, — для Джарлаксла.       “Ssinssrigg”, — повторяет про себя Закнафейн, входя в него, забирая его, принадлежа ему.       …Он ошибается.       Когда тьма забвения рассеивается, когда мир вокруг снова становится живым, полным цвета — и наземного света, когда он снова может видеть и слышать, дышать, жить, вокруг нет ни привычной тьмы Подземья, ни безразличных взглядов и жёстких усмешек Мэлис и её дочерей.       Рядом — Джарлаксл. Он обнимает, он вжимается, он дышит так прерывисто, будто боится спугнуть момент, и его прекрасные белые ресницы слипаются от слёз.       Закнафейн смотрит в его глаза, всё такие же ясные, искристые, пусть и обрамлённые штрихами времени. Сердце притиснувшегося Джарлаксла стучит ему прямо в грудь, будто пронзая своим стуком его собственное, заводя в унисон, — и от этого горько и радостно, хорошо и плохо.       Звуки вокруг меркнут, погружая их в незабвенную личную глубину, возвращая прошлое новым витком в настоящем. Закнафейн держит его лицо в руке, стирает пальцем с острой скулы слезу и никак не может оторвать: ни руки, ни взгляд.       Слово приходит к нему из забытых легенд, из древних свитков в библиотеке Академии, падает камнем в зеркальную воду. Он никогда не слышал его ни из чьих уст, никогда не произносил его сам. Оно осмеяно, стёрто, запрещено, оно как будто никогда и не существовало в их жестоком языке.       Но он смотрит в алые глаза Джарлаксла, пока они тонут в одной глубине на двоих, и у него больше нет ни единого варианта. Все остальные — неверны. Все остальные — только часть или ложь.       Губы Закнафейна сами складываются, когда он тянется к лицу Джарлаксла, чтобы сомкнуть две половины их бездны в одно.       — Alurlssrin.       Джарлаксл коротко вдыхает. Джарлаксл смаргивает новое жжение в глазах и с яростью вталкивается в его губы впервые за две сотни лет. Джарлаксл запечатывает это слово между ними — единственно верное слово для их теперь-не-запретного чувства.